Расселл Джонс – Выше головы! (страница 152)
— Ясненько! Тогда я подожду! — и пятилетняя «претендентка» скорчила хитрую рожицу. — Только никуда не улетай!
Судя по всему, она уже распланировала нашу дальнейшую жизнь на годы вперёд. Её мама смеялась, упав лицом на сложенные руки, папа сидел весь пунцовый, как мак, а девятилетний брат утомлённо закатывал глаза: повезло же с роднёй!
— А как вы познакомились? — спросил Брайн, строя ложкой пещеру в своём твороге. — Ну, с этим камрадом Ярхо?
— По работе, — ответил я, ничуть не солгав — в первый раз мы столкнулись именно по работе, и не важно, что я этого толком не помнил…
— Когда ты был с камрадом Кетаки? — уточнил он, заталкивая в пещеру выковырянный заранее изюм.
Кубики ананаса пошли на украшение крыши. Потом он это всё съедал, но сильно потом.
— Ну да.
— А ты знал, что он будет балла… Ну, голосоваться?
«Он сам не знал», — ответил я, отрицательно покачав головой.
— Если бы мне можно было голосовать, — встряла Юки. — Я бы отдала голос ему! Потому что из-за него ты с нами!
Она говорила это в третий раз. И, как и раньше, я ответил:
— Вот поэтому детям и не разрешают!
По пути в палату Жерардо Штейнберга я вспоминал эти разговоры, чтобы приободрить себя. «Опять творог», котята, второе посещение космоса и ярмарка, которую готовила старшая школа, — у меня всего этого не было, и я добирал, пользуясь возможностью. Жизнь, которой я уже не завидовал — просто погружался в неё…
Человек, с которым мне предстояло разговаривать, был «Старухой» из той известной картины про три возраста. Я находился в самом начале, Ниул — посередине, а Штейнберг оказался олицетворением смерти. И не только фигурально — то, что я увидел в палате, именно этим и являлось. Поразительно, но стотридцатипятилетний Ирвин Прайс никогда не воспринимался стариком, в отличие от первого Главы Станции!
Десять лет рак пытался доесть его — и не мог. И эта битва могла продолжаться годами, так что когда Жерардо сам выбрал своё время, это было если не «победой», то уверенной ничьей. Я перечитал его биографию и не нашёл там ни одного случая, когда что-то выбрали за него. Даже на место Главы он сам себя предложил, не дожидаясь чужих решений.
Он был болен уже тогда. Облучение произошло, когда ему было двадцать три года — вчерашний выпускник, он занимал низшую должность в администрации, когда обнаружил признаки опасности первого уровня. Это была «Цинния» — она из старейших станций. Через несколько лет после того случая её полностью реконструировали. А тогда она была не совсем надёжной. Штейнберг помог исправить протечку воздуха, но вот ослабление противорадиационного щита почувствовал не сразу.
Конечно, он получил самое лучшее лечение — и получал его следующие девяносто лет.
— Добрый день! — поздоровался я, заходя в палату.
— А он действительно «добрый»?
Голос раздавался из капсулы — медкамилл поддерживал все процессы в умирающем теле первого Главы, и он же был посредником в нашем разговоре.
Я подошёл ближе и опустился на стул, выросший из пола. Регенерационная капсула была непрозрачной — непривычно и пугающе, ведь обычно в таких устройствах восстанавливались после матричного клонирования, и можно было видеть всего человека, пусть и прикрытого, но всё равно целого. А здесь взгляду было открыто только лицо — пепельное, похудевшее, в пятнах. Я не сразу сообразил, что это тот самый Жерардо Штейнберг — ожидал увидеть бодрого чернокожего старика, как на снимке в профиле, а получил призрака.
— Первый раз видишь такое, да? — догадался он о причинах моего замешательства.
— Да, в первый, — мне понадобились усилия, чтобы посмотреть ему в глаза.
Он показался очень усталым. Как будто первый Глава нёс эту усталость очень долго, и не осталось уже ничего. Впервые я общался с тем, кто написал заявку, но все прежние мысли по этому поводу утратили смысл. Он имел право на смерть. Он мог сказать «хватит» — и не находилось ни одного контраргумента этому решению.
Закрытый корпус медицинской капсулы наводил на мысли о старомодных похоронах. Раньше людей закапывали в землю, положив в ящик. Штейнберг был наполовину
Обстановка подтверждала впечатление: после художественного беспорядка в «Огоньке», деревянных полок и всех тех загадочных штук, которые были полны историй и манили немедленно начать
Штейнберг молчал, так что пришлось говорить мне:
— Вы знаете, зачем я пришёл. Мне надо спросить у вас про то, что вы сделали. Вот то сообщение, и угроза камраду Ярхо. Это же шантаж! Преступление! И вы знали заранее, чем всё кончится. Зачем вы это сделали?
И тут он засмеялся. Сначала я подумал, что ему плохо: трясущаяся голова скакала по подушке, рот был раскрыт, и ровный ряд безупречных зубов контрастировал с неестественно бледной кожей… В исполнении умирающего старика смех выглядел как приступ болезни.
— Представляю, как вы там забегали… — прошептал он с нескрываемым удовольствием, в то время как запищавший камилл успокаивал больное тело, растревоженное незапланированной нагрузкой. — Что, страшно стало?
Он еле шевелил губами, но голос его звучал ясно. Но не высокомерно. Скорее отстранённо.
— Вы это специально, что ли? — ошарашенно переспросил я. — То есть
В тёмных глазах, прикрытых веками, что-то блеснуло.
— А есть варианты?
— Но зачем?! — я задыхался, ошарашенный этим «объяснением».
Я ожидал чего угодно, но не этого смеха!
— Молодой человек, я имею право… право проверить, как работает система… Тем способом, который считаю нужным, — длинная реплика утомила его, и он не сразу продолжил. — Система отреагировала, как здоровая. Знаете, как это приятно… мне?
Я нервно вытер тыльной стороной ладони пот со лба — и лишь потом заметил коробку салфеток на столике у стены.
— Значит, никаких претензий к камраду Ярхо? К тому, что он сделал за время, пока был временно исполняющим обязанности? И к Администрации? И вы не против, что он баллотируется, хотя предполагалось, что не будет? — от облегчения я засыпал его градом вопросов.
— Нет. Я проверял систему, — терпеливо повторил первый Глава. — Система здорова.
— Рекомендую прекратить визит, — встрял медкамилл. — Состояние здоровья… — он замолчал — видимо, Штейнберг отключил его.
— Лучше я пойду, — пробормотал я и начал было подниматься со стула, как вдруг увидел на своём альтере сигнал принятого сообщения.
— Прочти, — потребовал Штейнберг. — Здесь. Сейчас.
Я послушно заскользил взглядом по строчкам… В процессе чтения несколько раз прерывался, чтобы посмотреть на него: «Что, в самом деле так?»
«Так», — отвечали его глаза. Теперь можно было не спрашивать, почему он захотел говорить со мной. И почему написал: при его состоянии такой рассказ занял бы полдня.
— Тебе всё понятно?
Судя по шуршащему прерывистому звучанию, камиллу пришлось постараться, чтобы сделать его речь слышимой.
— Всё.
— Точно?
— Да, всё понятно…
— Хорошо. Иди.
— До свидания, — попрощался я.
— Мы больше не увидимся, — ответил он. — И не приходи… потом. Я запретил всем приходить.
В последний раз я взглянул на его серое лицо, но он уже закрыл глаза, так что передо мной была мёртвая маска. И тогда я ощутил то, о чём раньше только читал: присутствие Смерти. Антропоморфное воплощение физического уничтожения и небытия.
Бог, или посланник бога — у разных культур были свои имена, но у всех была смерть, и везде знали, что рядом с умирающим человеком можно почувствовать
Оно показалось мне словно для того, чтобы напомнить: каким бы совершенным я ни был, у меня будет свой финал. И там мы встретимся по-настоящему…
На ватных ногах я вышел из палаты — информация, переданная Штейнбергом, сама по себе была будоражащей, а тут ещё этот образ… Поэтому Елена Бос, которая поджидала меня прямо перед палатой, была
Я даже не поздоровался — пошёл вперёд, с трудом переставляя ноги. Ориентировочно — к себе. Только я не особо выбирал дорогу: потустороннее чувство, испытанное впервые в жизни, мешало сосредоточиться. «Кого же я видел? То есть не видел, а…? Осознал? Оно там было — или это взбрык нервной системы? Я думал о Смерти — естественно, что это повлияло…»
Бос, разумеется, не знала, что творится у меня в голове.
— Сначала дети, теперь старики — как будто ты сам лезешь на место Главы! — бросила она мне в спину.
Впрочем, эти слова не сразу были услышаны: понадобилось несколько минут, чтобы вынырнуть и принять её к сведению. Кажется, она хотела обидеть меня? Трактовкой того, что происходит в окружающем меня пространстве?
— Я так живу, — откликнулся я, не оборачиваясь.
Наверное, она ждала оправданий того, что «всё не так». Или обиды: я ведь вчера довольно болезненно отреагировал на вопрос о детях. В общем, какого-нибудь интересного материала для ньюса. Что ж, придётся обойтись — у меня не было других слов.
День IV: Император
Если бы не предвыборная кампания, я бы сразу сделал то, что от меня ждал «самый первый» Глава. Но если бы не выборы, меня бы вообще не было на станции: мотался бы по планете, опрашивая камиллов, и ни о чём таком не подозревал.