Ральф Эллисон – Невидимый человек (страница 90)
Все шло не так, как я рассчитывал: политики не было ни на грош. Брат Джек наверняка остался бы недоволен, а мне отступать было некуда.
— Слушайте меня, ибо я вещаю с так называемой горы! — не умолкал я. — Позвольте открыть вам правду, как на духу! Звался он Тод Клифтон и жил сплошными иллюзиями. Возомнил, будто он — человек, а был он всего лишь Тод Клифтон. Подстрелили его по сущему недомыслию, и он истек кровью, а кровь его высохла, и вскоре подошвы растащили ее на грязные пятна. Не он один грешил таким заблуждением: думал, что он человек, а человека, дескать, негоже осыпать тумаками. Но центр города стоял в пекле, а он забыл свое время и место. Оторвался от реальности. А тут подвернулся коп, толпа застыла в ожидании, но он-то был Тод Клифтон, а копы вечно тут как тут. Какой еще коп? Что о нем скажешь? Коп — он и есть коп. Законопослушный гражданин. Но у этого копа чесались пальцы, а уши и вовсе стояли торчком — ловили, не пролетит ли где слово в рифму с «триггер», и стоило ему поймать такое словцо, как Клифтон упал. Полицейское начальство отбарабанило свои строчки — вот и стишок сложился. Глядите, как складно вышло. Посмотрите, что он такого сделал, загляните в себя — и прочувствуйте эту жуткую небывалую власть. Она ведь естественна. Кровь лилась, как на картинке в комиксе, как на рисованной улице, в рисованном городке, в рисованный день, в рисованном мире.
Тод Клифтон остался в веках. Но какое отношение это имеет к вам на такой жаре, под этим дымным солнцем? Теперь он добился истинной свободы, став частью истории. Разве его имя не вписано в стандартный служебный блокнот? «Раса: цветной! Вероисповедание: не установлено; предположительно из среды баптистов. Место рождения: США. Небольшой южный город. Ближайшие родственники: не установлены. Адрес: не установлен. Род занятий: не установлен. Причина смерти (конкретизировать): умер при сопротивлении реальности под видом револьвера 38-го калибра в руках патрульного на Сорок второй улице между библиотекой и станцией метро в послеполуденный зной, от стреляных ран, причиненных тремя пулями, выпущенными с расстояния трех шагов: первая пуля вошла в правый желудочек и там застряла, две другие рассекли спинномозговые узлы: одна опустилась в почечную лоханку и там застряла, другая пробила спину и опустилась Бог весть куда».
Такова была недолгая и горькая жизнь нашего брата Тода Клифтона. Теперь он лежит в этом ящике с туго затянутыми болтами. Он лежит в ящике, и мы тоже там, рядом с ним, и, когда я закончу этот рассказ, вы сможете уйти. В ящике темно и людно. Потолок растрескался, сортир в прихожей засорен. Вокруг снуют крысы и тараканы, при том что жилище очень и очень дорогое. В воздухе тяжесть, зимой ожидаются холода. Тоду Клифтону тесно, ему нужен простор. «Скажите им: пусть вылезают из ящика», — вот что он бы изрек, сумей вы его услышать. «Скажите им: пусть вылезают из ящика и отправляются учить полицейских, как им позабыть ту рифмовку. Пусть объяснят им, что, бросая одному из вас „нигер“, в рифму с „триггер“, они вызывают огонь на себя».
Вот, собственно, и все. Тод Клифтон ушел в вечность. Через несколько часов Тод Клифтон останется в земле горкой хладных останков. Не обманывайте себя: эти кости не воскреснут. Мы с вами тоже останемся в этом ящике. Не знаю, была ли душа у Тода Клифтона. Знаю одно: сердце мое рвется от боли, от этой утраты. Не знаю, есть ли душа у каждого из вас. Знаю одно: вы — люди из плоти и крови; в свой срок эта кровь иссякнет, а плоть остынет. Не знаю, все ли копы — поэты, но знаю одно: у каждого при себе есть револьвер с триггером. Знаю и навешенный на нас с вами ярлык. Именем брата Клифтона прошу: остерегайтесь триггеров, расходитесь по домам, где прохладно, не стойте на солнцепеке, берегите себя. А о нем забудьте. При жизни он был нашей надеждой, но зачем лелеять надежду, которая умерла? Напоследок нужно сказать только одно, и я уже это сказал. Звали его Тод Клифтон, он верил в Братство, он вселял в нас надежду, и он умер.
У меня не было сил продолжать. Там, внизу, стояли люди. Они ждали, защищая глаза от солнца — кто ладонью, кто носовым платком. Потом вперед вышел священник и стал что-то зачитывать из своей Библии, а я с ощущением полного провала смотрел на толпу. У меня не получилось удержать людское внимание, язык не повернулся поднять политические вопросы. А собравшиеся стояли под палящим солнцем и, обливаясь потом, слушали, как я повторяю очевидное. Священник закончил, дирижеру подали знак, зазвучала скорбная музыка, гроб подняли на плечи и понесли вниз по винтовой лестнице. Мы медленно продвигались сквозь неподвижную толпу. Я ощущал ее плотность, и непостижимость, и растущее напряжение — то ли от слез, то ли от гнева, не знаю. Но всю дорогу до катафалка я ощущал это вполне отчетливо. Толпа обливалась потом, пульсировала и не издавала ни звука, но в глазах, направленных на меня, читалось очень многое. У тротуара ожидали катафалк и легковые автомобили. Через несколько минут мы погрузили гроб, но все оставались на своих местах — смотрели, как увозят Тода Клифтона. И я, напоследок обернувшись, увидел не толпу, а застывшие, обособленные лица мужчин и женщин.
Наш путь лежал на кладбище; яма была уже подготовлена, и мы опустили в нее гроб. Мокрые от пота могильщики-ирландцы знали свое дело. Они споро засыпали могилу, и мы уехали. А Тод Клифтон остался лежать в земле.
Я брел по улицам в таком изнеможении, будто сам в одиночку выкопал эту могилу. Растерянный, поникший, я пробивался сквозь толпы прохожих, которые бурлили словно в какой-то дымке; впечатление было такое, будто влажные тучи сгустились и нацелились прямо нам на головы. Мне хотелось укрыться в каком-нибудь прохладном месте и бездумно отдышаться, но дела не отпускали: нужно было запланировать дальнейшие действия и направить в необходимое русло эмоции толпы. Так я и плелся шаг за шагом по южной стороне улицы в этот южный зной, то и дело прикрывая глаза от слепящей пестроты дешевых футболок и летних платьев, ярко-красных, желтых, зеленых. Толпа вскипала, потела, колыхалась; у женщин в руках были хозяйственные сумки, мужчины сверкали надраенными ботинками. «Обувку чистим-блистим», — звенело у меня в голове. Вдоль Восьмой авеню сплошными рядами тянулись рыночные лотки; импровизированные навесы загораживали от прямых лучей солнца увядшие фрукты и овощи. Мне в нос ударил запах гнилой капусты. Подле своего грузовичка стоял торговец бахчевыми, поднимая высоко над головой продолговатый ломоть оранжевой дынной мякоти и нахваливая свой товар хрипло-зазывными ностальгическими прибаутками, напоминавшими о детстве, тенистой зелени и летней прохладе. На маленьких столиках аккуратными пирамидками высились апельсины, кокосы, авокадо. Я шел без остановки, пробираясь сквозь медлительную толпу. На тележке отчаянно вспыхивали лоскутками роскошных тканей увядающие, а то и пожухлые цветы, отвергнутые в центре города и равнодушные к тщетному опрыскиванию из продырявленной жестянки. Фигуры в бурлящей толпе смутно виднелись в дымке, как сквозь запотелую стеклянную дверцу стиральной машины; за порядком следил наряд конной полиции: копы, готовые в любой момент натянуть ослабленные поводья, безучастно глядели сверху вниз из-под коротких блестящих козырьков своих фуражек; живые мужчины и лошади будто бы изображали мужчин и лошадей, высеченных из камня.
И сквозь дымку я вновь ощутил знакомое напряжение. Отрицать его не имело смысла; оно стало данностью и требовало неотложных действий, покуда еще не хлынуло через край на этой жаре.
Глава двадцать вторая
Увидев, что они уже все в сборе, сидят без пиджаков, слегка подавшись вперед и обхватив колени руками, я не удивился. Вот и хорошо, подумал я, что здесь все свои — сразу перейдем к делу, без сантиментов. Я как будто ожидал их там увидеть, как ожидал увидеть во снах моего деда, смотрящего из бескрайнего далека. Его взгляд я выдерживал без удивления, вообще без каких бы то ни было эмоций, хотя и знал, что удивление — нормальная реакция, отсутствие которой должно настораживать и предостерегать.
Я остановился у порога и, снимая пиджак, не отводил взгляда: они сидели за низким столиком, на котором стояли графин с водой, стакан и пара дымящихся пепельниц. Половина зала была погружена в темноту — горела единственная лампочка, прямо над столом. Все молча уставились на меня; брат Джек, слегка растянув губы в подобии улыбки, буквально сверлил меня взглядом; остальные сидели с каменными лицами, что, по их задумке, должно было повергнуть меня в тревогу. От их сигарет спиралями поднимался дым, а сами они просто выжидали, сдержанно и бесстрастно. Все-таки явились, подумал я и подсел к ним. Поставил локоть на столешницу, отметив ее прохладу.
— Ну, как прошло? — осведомился брат Джек, вытянув на столе сцепленные руки и по-прежнему не сводя с меня косого взгляда.