Ральф Эллисон – Невидимый человек (страница 92)

— Ага, теперь пошел на попятную, — обрадовался брат Джек. — Вы только посмотрите на него, братья. Сперва навязывает неграм предателя, чем наносит вред нашему движению, а потом ставит вопрос: что значит «предатель»?

— Да, — подтвердил я. — Вопрос ставится именно так, брат, и вопрос отнюдь не праздный. К слову, меня тоже некоторые считают предателем: одни — потому, что я работал в центре; другие — потому, что состоял на государственной службе; третьи — потому, что мне просто случалось отсиживаться в углу и помалкивать. Конечно, я много думал о проступке Клифтона…

— И теперь его выгораживаешь!

— Подожди. Его выкрутасы мне отвратительны так же, как и вам. Но, черт возьми, с политической точки зрения убийство безоружного человека все же перевесило его торговлю какими-то похабными куклами, разве нет?

— И по этому поводу ты пустил в ход личную ответственность, — съязвил Джек.

— Мне больше ничего не оставалось. И потом: в свое время меня даже не позвали на совещание по стратегическим вопросам…

— А сам ты не понимал, что играешь с огнем? — опять влез Тобитт. — Где твое уважение к своему народу?

— Предоставление тебе таких широких полномочий — опасный промах, — раздался чей-то голос.

Я посмотрел через стол на этого умника.

— Комитет при желании может отозвать любые полномочия. Но сейчас-то почему все так разволновались? Если хотя бы одна десятая часть населения расценивала историю с куклами так же, как мы, нам работалось бы намного легче. Куклы — это тьфу.

— «Тьфу», — передразнил Джек. — Такое «тьфу» может рвануть нам в лицо.

Я вздохнул.

— Вашим лицам ничто не угрожает, брат. Неужели ты не понимаешь, что люди не мыслят абстрактными категориями? В противном случае наша новая программа не провалилась бы с таким треском. Братство, равно как и любая другая организация, — это еще не весь негритянский народ. Гибель Клифтона вы рассматриваете однобоко: дескать, она может нанести ущерб престижу Братства. И в нем самом вы видите только предателя. Но Гарлем реагирует совсем не так.

— Теперь он читает нам лекцию на темы условных рефлексов негритянского народа, — выдал Тобитт.

Я посмотрел на него в упор. Меня подкашивала усталость.

— А каков источник твоего великого вклада в дело нашего движения, брат? Выступления в комедиях со стриптизом? А откуда ты черпаешь столь глубокие знания о неграх? Ты происходишь из старинного рода плантаторов? И тебе каждую ночь во сне является чернокожая нянюшка?

Он разинул рот — и тут же закрыл, как рыба.

— К твоему сведению: я взял в жены прекрасную, умную негритянскую девушку, — сообщил он.

Не потому ли ты — такое хамло, подумал я, разглядывая клиновидную тень у него под носом, куда сейчас падал свет. Вот, значит, где собака зарыта… я как чувствовал, что тут замешана женщина.

— Прости, брат, — сказал я. — Недооценил тебя. Ты — из наших. То есть сам практически негр. Что же дало такой эффект: погружение или инъекция?

— Послушай, ты, — начал он, отодвигая стул.

Ну, давай, подумал я, сделай следующий шаг. Всего один маленький шажок.

— Братья, — вмешался Джек, не сводя с меня глаз. — Давайте не будем уходить от темы. Ты меня, право, заинтриговал. Что ты хотел сказать?

Я наблюдал за Тобиттом. Он испепелял меня взглядом. Что вызвало у меня только ухмылку.

— Хотел сказать, что мы-то знаем: копу было плевать на взгляды Клифтона, его пристрелили за черный цвет кожи и за сопротивление полиции. Но в основном — за цвет кожи.

Брат Джек нахмурился.

— Опять ты переходишь к расовому вопросу. А как полиция отнеслась к этим куклам?

— Меня вынуждают переходить к расовому вопросу, — ответил я. — Что же до кукол, всем понятно, что с точки зрения полиции Клифтон с таким же успехом мог бы приторговывать текстами песен, Библиями или мацой. Будь он белым, остался бы в живых. Сноси он безропотно всякие унижения…

— Черный — белый, белый — черный, — взвился Тобитт. — Почему мы обязаны выслушивать этот расистский бред?

— Ты не обязан, Братец Негр, — сказал я. — У тебя есть личная копилка знаний. Эта копилка — мулаточка, да, брат? Можешь не отвечать. Загвоздка лишь в том, что этот источник чересчур скуден. Неужели ты всерьез думаешь, что такие толпы собрались сегодня из-за принадлежности Клифтона к Братству?

— А из-за чего же еще? — Джек изготовился, как будто для броска вперед.

— Из-за того, что мы предоставили людям возможность выразить свои чувства, самоутвердиться.

Брат Джек снова потер глаз:

— Ну и ну. Ты, кажется, стал настоящим теоретиком! Удивительное дело!

— Сомневаюсь, брат. Впрочем, оно и немудрено: ничто так не склоняет человека к размышлениям, как полная изоляция.

— Золотые слова! Многие из лучших идей, лежащих в основе нашего движения, зародились в тюрьме. Однако ты, брат, в тюрьме не сидел, и наняли мы тебя не для размышлений. Или ты забыл? Если так, то заруби себе на носу: тебя наняли не для того, чтобы думать.

Во время его нарочито медленной и веской тирады у меня в голове пронеслось: ну-ну, заговорили, стало быть, открытым текстом… все обнажено, старо и мерзко.

— Теперь ясно, на каком я свете, — сказал я вслух, — и с кем…

— Не передергивай. За всех нас думает комитет. За всех нас. А тебя наняли, чтобы говорить.

— Это точно. Меня наняли. Просто у нас тут такие братские отношения, что я совсем забыл, где мое место. А вдруг мне захочется выразить какую-нибудь идею?

— Мы высказываем самые разные идеи. Порой — даже весьма острые. Идеи — часть нашего инструментария. Но только подходящие идеи для подходящего случая.

— А если вы неверно расцениваете нынешний случай?

— Это вряд ли, но твое дело — помалкивать.

— Даже если я прав?

— Держи язык за зубами, пока комитет не вынесет свое решение. А до той поры советую тебе повторять то, что услышано ранее.

— А если народ призовет меня к ответу?

— Как отвечать — решит комитет!

Я впился в него взглядом. В зале было душно, тихо, накурено. Все смотрели на меня с каким-то странным выражением. Я услышал нервный звук: один из присутствующих нервно затушил сигарету в стеклянной пепельнице. Отодвинув стул, я сделал глубокий вдох и взял себя в руки. Я ступил на опасную тропу, то думая о Клифтоне, то прогоняя от себя эти мысли. Но помалкивал.

Вдруг Джек осклабился и вновь перешел на отеческий тон.

— Ты уж позволь нам заниматься теорией и разработкой стратегии, — заговорил он. — У нас есть опыт. Мы все — с образованием, а ты новичок, хотя и неглуп. Однако ты пропустил несколько этапов обучения. Но этапы эти оказались очень важными, особенно для накопления стратегических знаний. Чтобы ими обладать, необходимо видеть общую картину. А не только то, что лежит на поверхности. Кто видит долгосрочную перспективу, краткосрочную перспективу и способен проанализировать общее впечатление, тот, вероятно, не станет очернять политическую сознательность жителей Гарлема.

Неужели он не понимает, что я пытаюсь открыть им глаза, вертелось у меня в голове. Неужели работа в Братстве отстраняет меня от ощущения Гарлема?

— Ладно, — сказал я. — Оставайся при своих убеждениях, брат; но мне-то, поверь, кое-что известно о политической сознательности жителей Гарлема. Пропустить эту ступень образования мне не позволили. Я рассуждаю только о той части реальной действительности, которую знаю досконально.

— А вот это самое спорное заявление из всего, что здесь прозвучало, — вклинился Тобитт.

— Понимаю, — я провел большим пальцем по краю стола, — твой личный источник информации подсказывает тебе иное. История делается в постели, так ведь говорится, да, брат?

— Я тебя предупредил, — прошипел Тобитт.

— Рекомендую тебе, брат, как брат — брату, — сказал я, — чаще бывать среди наших людей. Следуя этому совету, ты, возможно, понял бы, что сегодня наши люди впервые за долгое время прислушались к нашим воззваниям. И еще: если мы не закрепим сегодняшний успех, то, вероятно, это будет последний…

— Подумать только: он уже берется предсказывать будущее, — отметил брат Джек.

— Возможно… хотя, надеюсь, до этого не дойдет.

— Он с Господом на дружеской ноге, — изрек Тобитт. — С чернокожим.

Я покосился на него с усмешкой. У него были серые глаза с широкой радужкой и мускулистые челюсти. Я притупил его бдительность, и он вызверился.

— С Господом — нет, и с твоей женушкой, брат, тоже нет, — возразил я. — Встречаться нам не доводилось. Но я здесь работаю среди людей. Попроси жену, брат: пусть покажет тебе, где производят джин, пусть проведет тебя по барбершопам и забегаловкам, по дешевым дансингам, по церквям. Да, и в салоны красоты загляните, где по субботам выпрямляют волосы. Только в таких местах и услышишь неписаную историю, брат. Может, тебе не верится, но это так. Попроси ее — пусть приведет тебя вечером в небогатый жилой квартал: постой во дворах и послушай, что люди говорят. А ее поставь на углу, и пусть она тебе расскажет, что там пишут. Ты узнаешь, что многие озлоблены из-за того, что мы не возглавили их акции протеста. Я руководствуюсь тем, что видел, слышал, пропустил через себя и усвоил.

— Нет, — отрезал Джек, поднявшись из-за стола. — Ты будешь руководствоваться только решениями комитета. Хватит с нас твоих фокусов. Твои решения — это решения, принятые комитетом, а в его практику не входит раздувать ошибочные народные представления. Куда подевалась твоя дисциплина?