Ральф Эллисон – Невидимый человек (страница 93)

— Я не против дисциплины. Мне лишь хочется быть полезным. Я стараюсь высвечивать те аспекты объективной реальности, которые, сдается мне, упускает из виду комитет. Нам сейчас достаточно организовать одну демонстрацию…

— Комитет выступает против демонстраций, — не дал мне договорить брат Джек. — Такие методы более неэффективны.

Мне показалось, что пол уходит у меня из-под ног, и краем глаза я с поразительной отчетливостью стал различать предметы в неосвещенной части зала.

— Неужели вы не понимаете, что сегодня произошло? — спросил я. — Или мне все это приснилось? С какой стати участие многотысячной толпы объявляется «неэффективным»?

— Толпа для нас — только сырой материал, причем один из многих; его необходимо обработать в соответствии с нашей программой.

Я обвел глазами стол и только покачал головой.

— Стоит ли удивляться, что на меня сыпались ругательства и обвинения в предательстве их интересов…

За столом началось неожиданное шевеление.

— Что ты сказал? Повтори, — прокричал брат Джек, выступая вперед.

— И повторю — ведь это чистая правда. До сегодняшнего вечера люди мне твердили, что Братство их предало. Я лишь воспроизвожу то, что говорится мне, но ведь из-за этого и сгинул брат Клифтон.

— Бессовестный лжец, — вскинулся брат Джек.

Теперь я смерил его неспешным взглядом, говоря про себя: раз так, получи…

— А вот этого не надо, — без надрыва произнес я вслух. — Я никому не позволю так меня называть. А передаю вам лишь то, что слышал сам.

Рука сама собой скользнула в карман. Цепное звено от кандалов брата Тарпа удобно легло вокруг костяшек пальцев. Я задержал взгляд на каждом из присутствующих в отдельности, стараясь сдерживаться, но чувствуя, что это дается мне все труднее. У меня кружилась голова, как от катания на сверхзвуковой карусели. Джек, подавшись вперед, не сводил с меня глаз, в которых теперь читался новый интерес.

— Значит, ты все это слышал сам, — начал он. — А теперь выслушай то, что скажу тебе я: наша политическая программа определяется не тем, что говорят невежественные, инфантильные обыватели. Наша задача — не спрашивать, что они думают, а диктовать, что они должны думать!

— Вот ты и высказался, — процедил я, — а теперь попробуй сказать это им в лицо. Да кто ты такой, в самом-то деле? Белый отец черного народа?

— Я им не отец. Я — вожак. И твой тоже. Запомни это.

— Мой вожак — да, согласен. Но им-то кем ты приходишься?

Рыжая голова Джека ощетинилась.

— Вожаком. Вожаком всему Братству: для него я вождь.

— Может, все-таки великий белый отец? — не сдавался я, удерживая на нем взгляд; над столом повисло жаркое, напряженное молчание, и я вдруг почувствовал, как ноги свело судорогой.

— А может, им лучше звать тебя не брат Джек, а хозяин Джек?

— Вот что… — начал он, вскакивая, чтобы опереться на стол, и я крутанул свой стул на задних ножках, а он оказался между мной и лампочкой и ухватился за край стола, бормоча и переходя на иностранный язык, задыхаясь, кашляя и тряся головой, а я уже балансировал на цыпочках, готовый броситься вперед, видел его над собой и остальных — за ним, как вдруг из его лица словно нечто вырвалось. Тебе мерещится, подумал я, слыша, как оно со стуком ударилось о столешницу и покатилось, и тут рука его вытянулась, схватила предмет размером с игровой шарик, опустила — плюх! — в стакан, и я увидел, как вода взмыла вверх в неровном, взрывающем свет узоре и разлетелась стремительными брызгами по лакированной поверхности стола. Зал, казалось, сплющился. Я вознесся на высокое плато надо всеми, потом опустился вниз, ощутив толчок внизу позвоночника, когда ножки стула ударились об пол. Карусель у меня в голове завертелась с бешеной скоростью, я слышал голос Джека, но больше не вслушивался. Я уставился на стакан, видя, как сквозь него пробивается свет, отбрасывая прозрачную, точно рифленую тень на темную столешницу: там, на дне стекла, лежал глаз. Стеклянный глаз. Молочно-белый, искаженный преломляющимися лучами света. Глаз, уставившийся на меня, словно из темных вод колодца. Затем я посмотрел на Джека: тот возвышался надо мной, и его освещенная фигура четко вырисовывалась на фоне темной стены.

— …ты должен соблюдать дисциплину. Или ты подчиняешься решениям комитета, или выходишь из наших рядов…

Я перевел взгляд с его лица на стакан, думая: это увечье он нанес себе нарочно, чтобы сбить меня с толку — другие-то, конечно, знали… Они даже не удивились. Я таращился на глаз, чувствуя, что Джек расхаживает туда-сюда и продолжает что-то выкрикивать.

— Ты меня слышишь, брат? — Он резко остановился, щурясь, как раздосадованный циклоп. — Что с тобой такое?

Я молча смотрел на него снизу вверх, не в силах выдавить ни слова. Тут до него дошло, и губы его тронула недобрая улыбка.

— Ах, вот оно что. Тебя это смущает, да? Надо же, какой чувствительный!

Резким движением он схватил со стола стакан и покрутил в руке; глаз перевернулся в воде и теперь, казалось, вперился в меня сквозь круглое дно стакана. Ухмыльнувшись, Джек подержал стакан на уровне пустой глазницы, а потом еще и покрутил. — Ты, выходит, не знал?

— Не знал и знать не хочу.

Кто-то хохотнул.

— Теперь сам понимаешь: среди нас ты еще новичок. — Он опустил стакан. — А глаза я лишился на ответственном задании. Ну, что ты теперь скажешь? — У него в голосе зазвенела гордость, и от этого я разозлился еще сильнее.

— Да мне плевать, лишь бы ты не выставлял этого напоказ.

— Ты потому так говоришь, что неспособен оценить жертву, принесенную во имя общего дела. Мне поставили задачу, и я ее выполнил. Понятно? Выполнил ценой потери глаза.

И он с торжествующим видом поднял перед собой глаз в стакане, как будто это был орден за заслуги.

— Предателю Клифтону такое не снилось, правда? — заговорил Тобитт.

Эта сцена многих позабавила.

— Допустим, — сказал я. — Допустим! Брат Джек совершил героический подвиг. Он спас мир, а теперь нельзя ли прикрыть эту кровоточащую рану?

— Не будем переоценивать, — Джек немного успокоился. — Герои обычно погибают. А это — ничто, безделка, так уж вышло. Небольшой урок дисциплины. А знаешь ли ты, что такое дисциплина, брат Поборник Личной Ответственности? Это жертвы, жертвы и еще раз ЖЕРТВЫ!

Он со стуком вернул стакан на стол, плеснув водой мне на руку. Меня затрясло мелкой дрожью. Вот, оказывается, что такое дисциплина, подумал я: жертвы… Да, и еще слепота; он же меня не видит. В упор не видит. Задушить его, что ли? Не знаю. Он-то не сможет. А я — не знаю. Вот так-то! Дисциплина есть жертвенность. Да, вкупе со слепотой. Да. Я тут сижу, а он пыжится — хочет меня запугать. Вот именно: своим треклятым стеклянным глазом… Может, показать ему, что намек понят? Показать? Или не нужно? Шевели мозгами! Не показывать? Ты погляди: ювелирная работа, почти идеальная копия, прямо живая… Показать ему или не стоит? Может, он ослеп на один глаз в тех краях, где нахватался слов на чужом языке. Показать ему или не стоит? Пусть лопочет на чужом языке, на языке будущего. Тебе-то какое дело? Ну как же: дисциплина. Это обучение, разве он не так сказал? Разве? Я сижу или стою? Вы-то все сидите, а я? Вы держитесь, а я? Он же сказал, что ты научишься, вот ты и учишься, а стало быть, он с самого начала это знал. Ишь, в загадки поиграть решил, не проучить ли нам его? А пока сиди на стуле ровно и учись, и пускай глаз на тебя пялится, он ведь мертвый. Ну так и быть, посмотри на одноглазого, глянь, как он разворачивается, как подкрадывается к тебе на коротких ножках. Смотри: топ-топ! Ну ладно, ладно… Наставник коротконогий. Решено! Пригвоздить его! Краткоменяющийся диалектический дьякон… Ладно. Вот видишь, ты учишься… Следи за собой… Терпение… Да…

Я смотрел на него, будто впервые видя: низкорослый человечек… нет… бойцовый петух! Высокий крутой лоб, красная щель меж несмыкающихся век. Вглядывался я напряженно, и некоторые из красных мушек перед глазами уже исчезали, а у меня было такое ощущение, будто я только что пробудился ото сна. И бумерангом вернулся в исходную точку.

— Твои чувства мне понятны, — заговорил он совсем другим тоном: как актер, который, отыграв роль на сцене, переходит на свой естественный голос. — Помню, как я впервые таким увидел себя — тоже приятного было мало. Не думай, что у меня не возникает желания вернуть свой настоящий глаз.

С этими словами он нащупал в воде свой глаз, и я увидел, как гладкий полусферический, полуаморфный кругляш выскользнул у него из пальцев и закружился в стакане, будто ища способ вырваться наружу. После нескольких попыток Джек все же выудил глаз из стакана, стряхнул воду, пару раз на него подул и удалился в темную половину зала.

— Как знать, братья, — продолжил он, стоя к нам спиной, — быть может, если наши труды увенчаются успехом, построенное нами новое общество подарит мне настоящий живой глаз. Это не такая уж несбыточная мечта, хотя своего я лишился давно… Кстати, который час?

Интересно, какое общество позволит ему наконец увидеть меня, подумал я, слыша, как Тобитт отвечает: «Восемнадцать пятнадцать».

— Пора ехать, братья. Путь предстоит неблизкий, — напомнил Джек, подходя к столу. Око его теперь угнездилось в глазнице. С улыбкой он обратился ко мне: — Ну, так лучше?

Я кивнул. Меня сморила усталость — я просто кивнул.