Рагим Эльдар – Картина Сархана (страница 42)
– Постойте, посылка!
Лиза обернулась, непонимающе уставилась в красивые серо-зеленые глаза. И только через несколько секунд поняла, о чем речь.
– Ах да, давайте.
Она взяла черный матовый конверт, постаралась улыбнуться на прощанье и вошла в лифт. Бархатистый, с золотым тиснением конверт даже пах приятно. Она с удовольствием поводила кончиками пальцев по поверхности. На ощупь конверт был тепло-синим, даже голубым, пожалуй. Даже жалко было его рвать.
Она вдруг прочувствовала синестетическую рифму. Неужели Парсли тоже уловил параллель с радугой? Мог ли он специально подобрать конверт? Необходимость порвать конверт создавала интересную смысловую смычку с его содержимым. Она уже знала, что увидит внутри. Единственное, чего она не понимала, почему письмо пришло с таким опозданием.
Звякнул колокольчик, лифт остановился. Лиза вышла и прислонилась к стене, достала сложенный пополам лист бумаги и развернула. Бумага была самая обычная. Очередной смысл в смысле? Лиза усмехнулась и пробежала глазами по тексту. Буквы расплывались перед глазами. Она выхватывала отдельные слова, но никак не могла уловить смысл. На бумагу что-то капнуло. Перед глазами возник Парсли. Он стоял на балконе, опираясь на красивые кованые перила, курил и смотрел на закат. Он, кажется, только что проснулся. Еще не успел привести себя в порядок, беспорядочно торчавшие волосы трепал теплый ветер. Парсли жадно курил и так же жадно поедал глазами закат.
Лиза вздрогнула. На лист капнула еще одна слеза. Она сглотнула и вытерла слезы тыльной стороной ладони. Практически на ощупь открыла дверь и вошла домой. Головная боль растаяла. По телу растекалось тепло. Лиза усмехнулась и громко всхлипнула. Пару раз шмыгнула носом и пошла на кухню. «Да, я схожу с ума, но что я могу с этим поделать?» На кухне она открыла один из ящичков и достала маркеры. Цветов маловато, но выбирать не приходится. Она положила на стол конверт и приглашение. Усмехнулась и снова расплакалась.
Это были одновременно ее и не ее слезы. Как будто бы где-то внутри нее плакала вдова Парсли. И теперь Лиза могла разделить ее скорбь. Теперь она понимала, теперь она видела ее глазами. Все стало понятно, но это было уже не важно. Понимание – это приз для дурачков.
Лиза вышла в гостиную и осмотрела стену. Зубами сняла колпачок с маркера и стала рисовать кованые перила. Глаза застили слезы. Она вспомнила песню вдовы. Вспомнила, как впервые увидела ее на похоронах. Хрупкую женскую фигуру, несущую с мужчинами гроб. А смогла бы она сама вот так?.. Перед глазами снова возник Парсли. Он все так же стоял на балконе, но вдруг повернулся, почувствовав на себе взгляд Лизы. Он всегда чувствовал, когда она смотрит на него.
Вот он, человек, отгородившийся от мира своей гордыней. Вознесший себя на одному ему понятную вершину, куда никому, кроме него, дороги нет. Нельзя отвергнуть того, кто сам отверг всех. Дурак, Парсли, какой же ты дурак! Лиза снова утерла слезы, но не сдержалась и разревелась в голос. Она прекратила любые попытки бороться с рвавшейся наружу болью и рыданиями. Просто рисовала дрожащей рукой. Десятилетия борьбы с тем, что сам же и создал. Затворничество, одиночество – и безумие, воплощенное в тексте.
Как она могла не заметить, что он на грани? Это ведь было очевидно еще на том приеме. Достаточно было просто посмотреть! Сам факт того, что он туда приехал. Он искал встречи с людьми, но не мог преодолеть гордыню, ставшую его сущностью. Невозможно преодолеть то, что сам старательно создаешь всю жизнь. Для этого нужно отказаться от самого себя.
Она вспомнила момент, когда незаданные вопросы остались только у Парсли и Джонсона. И они оба тянули время. Тогда ей показалось, что они просто соревнуются, как мальчишки. Кто кого продавит. У кого сдадут нервы. Но теперь понимала, что дело не в этом. Парсли просто не мог задать вопрос первым. Либо лучший – либо никакой. Его вполне устраивало, что проиграют оба. Лиза усмехнулась. Эти события казались такими далекими, хотя на самом деле прошло… Сколько? Неделя? Чуть больше?
Она вспомнила встречу с Парсли. Его странное поведение. Он, с одной стороны, пытался поговорить, почти молил о помощи, но с другой – не мог преодолеть ту же самую проклятую гордыню. Надеялся, что Лиза догадается? Возможно, последней каплей стала публикация фотографии. Лиза отбросила маркер и открыла другой. Сделала шаг назад и рассмотрела рисунок. Смысла в нем было мало. Она видела только расплывчатые цветные пятна. Слезы.
Лиза вспомнила предсмертную записку Парсли. Удивительно, но та всплыла в памяти дословно, будто Лиза ее заучивала:
Лиза поняла, что проговаривает эти строки, и снова разревелась.
В этот момент Лиза абсолютно четко поняла, что ее не существует. Плачет не Лиза, но вдова Парсли. И она же повторяет предсмертную записку, несомненно выученную наизусть после тысячи перечитываний.
Парсли не столько защищался от мира, сколько защищал мир от себя. Он не любил людей, это правда, но он чувствовал их и болел ими. Он сопереживал и сочувствовал людям. Он причинял им боль, а она почему-то отзывалась в нем самом. Вечный замкнутый круг. Он не хотел делать больно, но одновременно не мог справиться с собой. Желания творить и разрушать так тесно связаны!..
Парсли действительно понял, кто такой Сархан, но он говорил не о человеке. Люди его мало интересовали. Парсли обращался к Богу. Вот уж кому действительно не было места на его похоронах. Всю свою жизнь Парсли хотел ломать его игрушки просто за то, что Бог сделал его таким. Он не мог смириться и принять ни свой садизм, ни свою способность чувствовать. И наверное, никто бы не смог. Безумный, безвыходный замкнутый круг. Чем больше он причинял боли, тем больше чувствовал ее сам. Наверное, другого выхода действительно не было – только разорвать этот порочный круг.
Лиза шмыгнула носом, сделала шаг назад и посмотрела на рисунок глазами вдовы. Пожалуй, нет человека, который достоин ее любви больше, чем он. И нет человека, который нуждался бы в ней больше, чем он. Каждый день он просыпался только для того, чтобы спуститься в ад, а потом возвращался оттуда, чтобы рассказать об этом. Чтобы описать его и позволить людям соприкоснуться с ним. Возможно, чтобы предостеречь. А может, он писал просто для того, чтобы не сойти с ума.
И его жена прошла этот путь вместе с ним. Да, он делал ей больно, но и сам тонул в той же боли. Он хотел прогнать ее, говорил, требовал, увещевал. Но она видела все в его глазах. Она обнимала его и отправлялась в ад вместе с ним.
Слезы высыхали. Лиза поняла, что безумие закончилось. Резко, без предупреждения. Просто возникла приятная усталость и опустошенность. Она вытерла остатки слез и посмотрела на рисунок. На этот раз своими глазами. Ни одной ровной линии. Какие-то рваные, не связанные между собой полосы, штрихи и черт знает что. Это вообще не рисунок.
Лиза устало рассматривала испорченную стену. Почему это минуту назад казалось ей картиной? Это был Парсли на балконе. Она даже не спрашивала себя, почему ей взбрело в голову рисовать этого морального урода на своей стене. Лиза устало поплелась в спальню. Дальше так продолжаться не может. Ее жизнь летит в пропасть, а сама она вполне ощутимо сходит с ума.
Она зачем-то взяла телефон и сняла его с авиарежима. Некоторое время тупо смотрела на экран. Кажется, сработало. Ей пришло сообщение:
Лиза усмехнулась. Она наблюдала за тем, как в ней нарастает ярость. Что-то красно-черное рванулось от плеч и стремительно, как пожар, охватило все тело. Лиза хохотнула, почему-то скопировав Николь, и быстро написала ответ:
Потом отбросила телефон и рассмеялась. Пусть все горит огнем! Вся ее жизнь! Не так уж она хороша, чтобы ей дорожить. Лиза поняла, что больше не может сидеть на одном месте. Она вскочила на ноги и пошла в гостиную. Зацепила торшер, тот упал, лампочка лопнула. Лиза посмотрела на торшер с озорным презрением. Как будто это был пьяный товарищ, не выдержавший попойки. Свалившийся в первый же час.
Лиза взяла торшер, сдернула с него абажур и пару раз махнула получившейся палкой, извлекая из воздуха приятный свистяще-гудящий звук. Потом окинула взглядом гостиную и с сожалением отметила невероятный минимализм интерьера. Просто нечего разнести. Разве что светильники, но потом придется ходить по стеклу. Она покрутилась на месте, думая, чем бы еще себя занять. Ей очень понравилось это движение. Она крутанулась еще раз и еще. А потом раскинула руки и закружилась.
Гостиная смазалась, превратившись в калейдоскоп нечетких линий. Особенно красивой оказалась картина, сильно выделявшаяся на фоне сдержанных цветов интерьера. Лиза стала ускоряться. Внутри все еще бурлила ярость, так и не нашедшая выхода. Но если раньше она охватывала все тело, то теперь скопилась возле горла. Лиза запела первую пришедшую в голову песню. Это было что-то детское, абсолютно дурацкое и бессмысленное, зато ритмичное. Она с некоторым удивлением слушала свой голос и ускоряла вращение.