Рафаэль Сабатини – Тайны инквизиции. Средневековые процессы о ведьмах и колдовстве (страница 154)

Вскоре станет понятно, что на этом этапе судопроизводства Юсе совершенно не подозревал, что мнимый раввин Авраам, навещавший его в тюрьме Сеговии во время болезни, был не тем, кем себя называл. Обвинение также не дало ему ни малейшего намека на то, что кто-либо из его товарищей схвачен или что Бенито Гарсиа допрашивали под пытками. Инквизиторы так ловко все устроили, что он не догадывался даже об аресте своего старого отца. Следовательно, его ждало довольно сильное потрясение, когда он услышал о деле с распятием ребенка в Ла-Гардиа, включенном в обвинительный акт. Тем не менее он без колебаний заявил, что это обвинение является «величайшей в мире ложью». Гевара ответил на это просьбой к суду рассмотреть доказательства, которые он готов представить.

На вопрос, требуются ли ему для подготовки к защите услуги советника, Юсе ответил утвердительно, и суд назначил его поверенным бакалавра Санса[383], а его адвокатом – Хуана де Пантигозо. Эти юристы, как было положено, дали обычную в таких случаях клятву, и Юсе уполномочил их действовать в его интересах в тех узких рамках, которые дозволялись инквизицией: у адвокатов не было возможности вести перекрестный допрос свидетелей обвинения и даже присутствовать на их допросах.

Писцу суда было приказано предоставить обвиняемому копию обвинения, а Юсе дали срок девять дней, чтобы подготовить ответ. Пять дней спустя обвиняемый обращается к суду с просьбой назначить ему еще одного адвоката, некоего Мартина Васкеса, которому он дает необходимые полномочия. И это тот самый Мартин Васкес, который 22 декабря 1490 года представляет суду письменное отрицание обвинительного акта, подготовленное бакалавром Сансом от имени его клиента.

Адвокат начинает с почтительного указания на то, что данный суд не имеет юрисдикции над его клиентом в отношении тех преступлений, в которых его обвиняют, поскольку их преподобия – инквизиторы, назначенные (Auctoritate Apostolica) только в епархии Авилы и только над жителями этой епархии. Юсе же подвластен епархии Толедо, где находятся инквизиторы порока ереси, и перед ними он готов предстать и ответить на любые обвинения. Следовательно, его дело должно быть передано в суд Толедо, а их преподобия вообще не должны были выслушивать обвинение, предъявленное Геварой.

Далее он на более законных основаниях упрекает их преподобия в совершенных действиях и заявляет протест, так как обвинение невразумительно и составлено в слишком туманных и общих выражениях. В нем не указано место, год, месяц, день или час, в которые его клиент, как утверждается, совершил указанные преступления, а также лица, с которыми он его совершил.

Далее он возражает, что, поскольку его клиент – еврей, он не может быть справедливо обвинен в грехе ереси или отступничества, а следовательно, неправильно отказывать ему в полном изложении и разъяснении выдвинутых против него обвинений (как это можно делать в случае с еретиком), поскольку в этом случае его клиент не имеет возможности защищаться, не зная, какие именно обвинения ему предъявлены.

Адвокат вполне справедливо заявляет: то, что прокурор таким образом настраивает судей против Юсе, не вдаваясь в детали обвинения, противоречит всякой справедливости; он предупреждает их преподобия, что это может оказаться пагубным для их совести, если в результате обобщений Гевары Юсе придется страдать и умереть, не имея защиты.

Плохо то правосудие, которое говорит человеку: «Тебя обвиняют в таких-то и таких-то преступлениях. Докажи свою невиновность, иначе мы тебя накажем». Но оно и вовсе перестает быть правосудием, если может сказать: «Ты обвинен кое в чем, неважно в чем. Докажи нам, что ты невиновен во всех преступлениях, за которые тебя может осудить этот трибунал, иначе мы признаем тебя виновным и пошлем на смерть». Однако именно такими были методы святой палаты, и адвокат, зная это, вынужден признать, что в случае тайно совершенной ереси инквизиция может признать обвинение, в котором не уточняется время или место предполагаемого преступления. Но это, настаивает он, не относится к его клиенту, который, будучи евреем и не имея крещеной души, не может быть по-настоящему объявлен еретиком. Он обращается к совести инквизиторов, дабы они не принимали это обвинение, и, наконец, грозит, что если они это сделают, то он на законных основаниях подаст жалобу в соответствующую инстанцию.

Из всего этого можно понять, что адвокат (как и его клиент) пребывает в полном неведении относительно движущих сил судебного преследования и даже не знает, что суд должен был состояться в Авиле по приказу самого Торквемады. Обвиняемому не сообщили о письме с ордером от великого инквизитора, чтобы тот, узнав имена других обвиняемых, не узнал слишком многого, не насторожился и не получил сведения, которые позволят ему организовать надежную защиту.

Но в любом случае адвокат, чтобы перестраховаться, категорически и красноречиво отрицает все пункты обвинения, выдвинутого прокурором. Он насмехается над абсурдностью обвинения Юсе Франко в попытке уговорить христиан принять закон Моисея. Он приводит в качестве доводов молодость юноши, его положение, его общее невежество (даже в отношении того самого закона Моисея, по которому он сам живет) и тот факт, что ему приходится тяжело трудиться, чтобы заработать на жизнь ремеслом сапожника, и то, что у его клиента нет ни времени, ни необходимых знаний, чтобы предпринимать попытки склонить других к своей вере, в которых его обвиняют. Он заявляет, что если Юсе когда-либо и излагал какую-то часть закона Моисея в ответ на заданные ему вопросы (на эту мысль адвоката, очевидно, навели воспоминания Юсе о том, что он говорил на допросе, касавшемся Алонсо Франко), то делал это просто и искренне, без всякой мысли о проповедовании, так что его слова нельзя истолковать таким образом. На самом деле, если не считать ответов, которые он давал на вопросы Алонсо Франко, юноша не помнит, чтобы когда-либо делал что-то подобное; но это в любом случае не было бы настоящим преступлением.

Также официально и полностью отрицается участие Юсе в распятии какого-либо мальчика и в получении или попытке получить облатку. Адвокат высмеивает идею, что этот сапожник – колдун, обладает познаниями в магии или интересуется ею.

И наконец (по-прежнему блуждая во тьме и пытаясь оспорить вероятности, так как ему не дали фактов, которые можно опровергнуть), он предполагает, что показания против Юсе, возможно, поддаются разным толкованиям и могут в одинаковой степени относиться и к хорошему, и к дурному; а поскольку он обвинен и арестован, то его показания (касавшиеся склонности Алонсо Франко к иудаизму) следует толковать в его пользу, а не против него. Следовательно, он просит их преподобия приказать свидетелям сообщить, с кем, когда, где и как Юсе совершил все те преступления, о которых они свидетельствовали против него. Когда ему в этом отказывают, он просит их объявить его клиента оправданным, освободить его, восстановить его доброе имя и вернуть ему всю собственность, которая могла быть конфискована по приказу их преподобий или других судей инквизиции[384].

Суд приказал писцу подготовить копию этой просьбы и доставить ее обвинителю, которому было велено ответить на нее в течение трех дней. Далее судьи приказали, чтобы в момент получения ответа Юсе Франко вновь предстал перед ними, чтобы узнать о решении, принятом касательно его судьбы.

Единственный интересный момент следующего заседания суда[385] (да и то лишь в качестве иллюстрации инквизиторских методов) – это отказ прокурора уточнять место и время преступлений, в которых обвинен Юсе Франко; он настаивает, что, несмотря на все доводы защиты, дело следует считать делом о ереси. Суд явно придерживается такой же точки зрения, так как он приказывает обеим сторонам переходить к предоставлению доказательств, и сделать это в течение 30 дней. Пока же, чтобы прояснить, где именно должны проходить заседания, суд вступает в переписку с кардиналом Испании. Примас очень быстро дает требуемое разрешение на перенос дела в Авилу из собственного архиепископства Толедо, под юрисдикцию тех, кто был уполномочен им заниматься. Это была всего лишь формальность, поскольку, принимая во внимание ясные приказы, отданные верховным судьей – Торквемадой, вряд ли кардинал мог поступить иначе.

Методы, которыми воспользовался прокурор, чтобы добыть требуемые доказательства или по крайней мере выстроить более полное и сокрушительное дело (мы не можем не предположить, что у него уже имелись достаточные материалы, на основании которых можно было добиться осуждения), были весьма типичными. Нам известно, что Са Франко, Бенито Гарсиа, Хуан де Оканья и четверо Франко из Ла-Гардиа к этому моменту находились в руках инквизиторов, и можно не сомневаться, что все они подвергались постоянным допросам. Но поскольку в интересующем нас досье отсутствуют документы, относящиеся именно к этому периоду, становится очевидным, что товарищи Юсе не сделали никаких признаний, которые обличили бы его еще больше.

Не станем выдвигать слишком много гипотез, чтобы заполнить лакуны, возникшие из-за отсутствия записей о разбирательствах в отношении других обвиняемых; лишь осторожно предположим, что в подготовке части обвинения, касавшейся распятия ребенка, Гевара просто использовал детали того, что сказал Бенито в ответ на туманное признание Юсе в тюрьме Сеговии. Это заключение вполне оправданно: оно основывается на том, что Гевара вообще вышел за рамки всех доказательств, выявленных в ходе всего судебного процесса, когда сказал, что Юсе «как главарю… удалось добыть освященную облатку». Кроме того, оно основано на уже упомянутом обстоятельстве: если бы в любых показаниях Бенито или любого другого обвиняемого упоминалось бы хоть какое-то участие Юсе в событиях в Ла-Гардиа, такие показания (или хотя бы соответствующий отрывок из них) обязательно оказались бы в досье суда над ним; а мы знаем, что в нем нет таких документов. Более того, мы знаем, что прошел месяц, назначенный судом для предоставления доказательств, затем еще один, а у Гевары все еще не было улик, которые он мог бы представить их преподобиям, не считая тех показаний, которые мы уже привели. Юсе все это время томился в тюрьме.