Рафаэль Сабатини – Тайны инквизиции. Средневековые процессы о ведьмах и колдовстве (страница 152)
Бенито преисполнен презрения к этим христианам, чью религию он принял 40 лет назад, – он объясняет это моментом слабости в молодые годы; от этой религии он тайно отошел примерно за пять лет до ареста. Его мучает раскаяние за то, что он предал иудейскую веру, в которой был рожден; он считает, что его настигло проклятие, которое наложил на него отец, когда он совершил это отступничество; он совершенно разочарован в христианстве; увидев костры веры, он пришел к выводу, что как религия христианство потерпело полную неудачу; у него было обыкновение насмехаться над евреями, склонявшимися к христианству. «Примите крещение, – бросал он им с издевкой, – а потом отправляйтесь смотреть, как они сжигают новых христиан»[368].
В тюрьме Авилы, когда он туда попадет, он открыто заявит, что его единственная цель – умереть в вере своих отцов. Однако, когда над ним потрудилась инквизиция и он на себе ощутил ужасы ее методов, он, похоже, понял ценность жизни и охотно воспользовался ложной лазейкой, так соблазнительно предоставленной ему преподобным доктором. Во время допроса 6 июня он сообщает Вильяде, как проходило его возвращение к иудаизму. Он рассказывает, что пять лет назад, во время беседы с неким Хуаном де Оканьей, обращенным, который, по его мнению, в душе оставался евреем, несмотря на внешний облик христианина, этот человек убеждал его вернуться в иудейскую веру, говоря, что Христос и Дева Мария – мифы и что нет другого истинного закона, кроме закона Моисея. Послушавшись этих уговоров, Бенито делал много еврейского: не ходил в церковь (хотя сек своих детей, если они уклонялись от хождения в церковь, дабы их отсутствие не выдало его отступничества), не соблюдал церковных праздников, ел мясо по пятницам и в постные дни в доме Мосе Франко и Юсе Франко – евреев из окрестностей Темблеке и в любых других местах, где он мог есть его, не будучи замеченным. Он признает, что в течение последних пяти лет он был евреем в душе, и если в этот период он не соблюдал еврейские обряды и традиции более полно, то лишь потому, что не смел, из страха быть пойманным; все же подобающие христианину действия, которые он совершал, были лишь притворством, чтобы по-прежнему казаться христианином. Его исповеди священнику в Ла-Гардиа были ложными, и он никогда не ходил к причастию, «считая, что Тело Христово – это фарс (creyendo que todo era burla el Corpus Christi)». Он даже прибавил, что каждый раз, видя, как по улицам несут причастие, он плевался и делал higas[369] (жест презрения)[370].
В этих последних деталях его признание отличается чрезвычайной прямотой, и мы можем лишь предположить, что он просто повторяет то, что из него вырвали при помощи пытки. Чтобы до конца пролить свет на это дело в том, что касается Бенито Гарсиа, нам нужны полные записи судебного процесса над ним самим (а они пока не обнаружены), так что в настоящий момент нам придется полагаться на разрозненные документы из этого досье, представленные в деле Юсе Франко и относящиеся к Бенито.
Когда Бенито стали более подробно расспрашивать об упомянутых им евреях, Мосе и Юсе Франко, он заявил, что они жили в Темблеке вместе со своим отцом, Са Франко, что он имел привычку навещать их по делам и что он часто ел мясо в их доме по пятницам и субботам и в другие запрещенные дни и часто давал им деньги на покупку масла для лампад в синагоге. Нам известно, что в результате этих признаний Са Франко, пожилой человек 80 лет, и его сын Юсе, 20-летний юноша, занимавшийся сапожным делом, были арестованы 1 июля 1489 года по обвинению в склонении в иную веру – то есть за то, что они склонили Бенито Гарсиа отказаться от христианства, в которое он был обращен. Второй сын Са, Мосе, либо был мертв к тому времени, либо умер вскоре после ареста, не дождавшись суда. Хуан де Оканья был арестован по тому же обвинению. Их отвезли в Сеговию и бросили там в инквизиторскую тюрьму.
В этой тюрьме Юсе Франко так сильно заболел, что считал себя при смерти. Врач по имени Антонио де Авила, говоривший на тогдашнем иврите или на смеси иврита и романских языков, бывшей в ходу у живших на полуострове евреев, пришел лечить больного юношу. Юсе умолял его попросить инквизиторов прислать к нему еврея, чтобы тот помолился с ним и подготовил его к смерти – «que le dixiese las cosas que disen los Judios quando se quieren morir»[371]. Врач, который, как и все служители инквизиции, был шпионом, передал инквизиторам эту просьбу, и те ухватились за возможность применить на практике одно из указаний Эймерика. Они отправили доминиканского монаха, некоего Алонсо Энрикеса, переодев его в еврея, чтобы он помог умирающему. Этот монах бегло говорил на языке, использовавшемся испанскими евреями. Он представился юноше как раввин Авраам, совершенно его покорил и завоевал его доверие. Он стал уговаривать Юсе довериться ему, следуя коварным рекомендациям Эймерика. Эймерик, как мы помним, предписывает во время допроса не сообщать узнику, какое именно обвинение ему предъявлено; его следует спрашивать, почему, по его мнению, он был арестован и кто, как он предполагает, его обвинил – с целью обнаружить дальнейшие и до сей поры неизвестные улики против него.
Против Юсе Франко и других арестованных на этом этапе не было других обвинений, кроме того, что они соблазнили Бенито Гарсиа вернуться к иудаизму – само по себе это обвинение уже было достаточно серьезным. Однако переодетый монах стал задавать ему наводящие вопросы, спрашивая его, что он такого сделал, что его арестовали. Юсе, не знавший, какое обвинение ему предъявляют, был совершенно одурачен и, считая своего посетителя раввином и единоверцем, ответил, что «он был арестован из-за mita nahar, как было принято у Otohay»[372]. Mita означает «убийство», nahar – «мальчик», а вот Otohay – буквально «тот человек» – нас удивляет, потому что этот же термин используется в Евангелии от Луки (23: 4) и в Деяниях апостолов (5:28) для обозначения Христа.
Юсе умолял фальшивого раввина Авраама пойти к главному раввину синагоги в Сеговии[373], человеку довольно высокого положения и большого влияния, и сообщить ему об этом, но хранить все в тайне от других людей. Доминиканец отправился к инквизиторам с этой неожиданной информацией, которую подтвердил и врач, находившийся в пределах слышимости во время всей беседы.
По приказу инквизиторов Алонсо Энрикес вернулся к Юсе через несколько дней, чтобы попытаться узнать у юного еврея подробности дела, на которое тот ссылался. Но юноша, который, вероятно, к этому времени почувствовал себя лучше, а следовательно, стал более осторожным, проявил величайшее недоверие к врачу, который находился с ним рядом, и не сказал больше ни слова об этом деле[374].
Дело было настолько серьезным, что мы вполне можем предположить (и у нас есть доказательства, подкрепляющие это предположение), что о нем немедленно сообщили Торквемаде, который в то время находился в своем монастыре в Сеговии, практически на месте событий.
Нам известно (и вскоре это станет ясно), что именно по приказу Торквемады Юсе Франко и прочих привезли в инквизиторскую тюрьму в Сеговии, а не в тюрьму весьма деятельной инквизиции Толедо, в юрисдикции которой находился обвиняемый и совершенное преступление. Мы не можем привести абсолютно достоверную причину, но считаем, что допрос Са Франко или Оканьи, а возможно, и самого Бенито (сказавшего «больше, чем ему было известно»), должно быть, привел к открытиям такого характера, что узнавший о них великий инквизитор пожелал, чтобы разбирательство немедленно передали под его личное руководство.
Король и королева, находившиеся в Андалусии с мая прошлого года и занимавшиеся войной с Гранадой, написали Торквемаде в июле 1490 года, желая, чтобы он к ним присоединился. Великий инквизитор ответил из Сеговии, что у него возникло крайне важное дело, которому он должен лично уделить внимание, и потому он просит монархов позволить ему отложить свой приезд[375].
Примерно в это время Торквемада отправился из Сеговии в Авилу, где быстро продвигались работы по строительству церкви и монастыря Святого Фомы – настолько быстро, что он даже смог занять свои комнаты в монастыре.
Можно предположить, что неотложным делом, о котором он писал монархам и по причине которого он отложил поездку в Андалусию, было желание расследовать предполагаемые преступления еврейских узников. Нам известно, что Торквемада намеревался приказать привезти их к нему в Авилу, но поскольку он не мог рассмотреть это дело до конца августа и еще дольше откладывать отъезд ко двору, ему пришлось доверить дело своим назначенцам – доминиканцу Фернандо де Санто-Доминго и прежнему судье Асторги доктору Педро де Вильяде, которым он, несомненно (как сам и утверждает), дал самые подробные указания.
Это видно по тону письма, которое он отправил им 27 августа в качестве ордера для перевозки узников из Сеговии на суд в Авилу. В письме говорится следующее:
«Мы, Томас де Торквемада, приор монастыря Святого Креста в Сеговии, из Ордена проповедников, духовник и советник короля и королевы, наших высочайших повелителей, главный инквизитор порока ереси и отступничества в королевствах Кастилии и Арагона и в других владениях их величеств, назначенный святым апостольским престолом, извещаем вас, преподобных и благочестивых отцов Педро де Вильяду, доктора канонического права… Хуана Лопеса де Сигалеса, лиценциата святого богословия… и вас, брата Фернандо де Санто-Доминго… инквизиторов порока ереси в указанном городе и епископстве Авилы, что мы, получив надежные и истинные сведения, приказали арестовать следующих лиц: Алонсо Франко, Лопе Франко, Гарсиа Франко и Хуана Франко из окрестностей Ла-Гардиа в архиепископстве Толедо, и Юсе Франко, еврея из окрестностей Темблеке, и Мосе Абенамиаса, еврея из города Самора, и Хуана де Оканью и Бенито Гарсиа из окрестностей упомянутого города Ла-Гардиа, конфисковать всю их собственность за ересь и отступничество и за совершение определенных деяний, преступлений и нарушений против нашей святой католической веры, и мы приказали отвезти их в тюрьму святой инквизиции в городе Сеговия и держать там до тех пор, пока их дела не будут полностью рассмотрены и разрешены нами или теми, кому мы передадим их, с ними ознакомившись.