Рафаэль Сабатини – Тайны инквизиции. Средневековые процессы о ведьмах и колдовстве (страница 145)
На тот момент уже существовал указ инквизиции, который не предлагал награду за выдачу беглецов от правосудия, как это во все времена делали светские суды, а налагал штраф в 500 дукатов и подвергал отлучению тех, кто не брался немедленно за выполнение этой задачи, если представлялась такая возможность. Однако новое распоряжение Торквемады пошло еще дальше. Его условия не заканчивались вместе со сроком эдикта, который мы уже упоминали. По истечении 60 дней он приказывал продлить этот срок еще на 30 дней – не только в Толедо, но и в Севилье, где приказал опубликовать тот же указ; после этого наступала очередь самых жестоких мер. Торквемада приказал, чтобы инквизиторы призвали к себе раввинов синагог и заставили их поклясться согласно закону Моисея, что они донесут инквизиторам на любого крещеного еврея, который вернется к иудейской вере, если им станет об этом известно; наказанием за сокрытие подобной информации Торквемада сделал смертную казнь.
Но даже теперь он не считал, что достаточно далеко зашел в этих постыдных методах преследования. Он приказал раввинам повесить в своих синагогах эдикт об отлучении по закону Моисея всех евреев, которые не предоставят инквизиторам информацию о вернувшихся в иудаизм, если им станет о них известно.
В этом указе прослеживается сила той фанатичной, надменной ненависти, которую питал Торквемада к евреям; ибо не что иное, как смесь ненависти и презрения, вдохновило его на то, чтобы настолько попрать чувства еврейских священников и вынудить их под страхом смерти пойти путем, на котором им придется пожертвовать самоуважением, переступить через совесть и сделаться омерзительными в глазах всех здравомыслящих евреев. Этот чудовищный указ вынуждал самих евреев стать тайными агентами инквизиции и под страхом духовных и физических последствий обратил доносчиков против их же собратьев.
«Многочисленны были мужчины и женщины, – пишет Ороско, несомненно считавший эту меру похвальной и чрезвычайно хитроумной, – пришедшие дать показания».
Немедленно начались аресты, проводившиеся с беспрецедентной активностью, о чем свидетельствуют записи об аутодафе, которые сохранил для нас Ороско. В огне уже заполыхали дрова, сложенные у столба в Толедо, ибо первые жертвы вскоре попали в жадные руки инквизиторов веры. Это были трое мужчин и их жены, коренные жители Вильярреаля, бежавшие оттуда, когда там появился инквизиторский трибунал. Они благополучно добрались до Валенсии, купили там ял, оснастили его и отправились в море. Они провели в плавании пять дней, когда, конечно же, «Господь пожелал наслать встречный ветер, пригнавший их обратно в порт, из которого они уплыли» – и там они попали в руки добрых инквизиторов, страстно желавших спасения их душ. Всех шестерых арестовали, как только они сошли на берег, и привезли в Толедо, куда к тому времени перенесли суд. Их допросили; их побег подтвердил их виновность; а значит – Christi nomine invocato – по приказу инквизиторов они были сожжены.
В результате добровольной явки с повинной первое большое аутодафе прошло в Толедо в первое воскресенье Великого поста, 12 февраля 1486 года. Кающихся из семи церковных приходов (около 750 мужчин и женщин) провели процессией и подвергли наказанию, известному как verguenza («позор»), которое было достаточно унизительным и для христианина, а уж гордость еврея (да и мавра) ранило так сильно, что он почти предпочел бы ему саму смерть. Наказание состояло в том, что мужчин и женщин проводили по улицам босиком, с непокрытой головой и обнаженными до пояса. Во главе процессии несли белое распятие, а следом по двое шли представители братства святого Петра Веронского – служители инквизиции, одетые в черное и с белым крестом святого Доминика на плащах. За ними шла толпа полуобнаженных кающихся, к душевным мучениям которых добавлялись физические, ибо погода была такой сырой и холодной, что инквизиторы сочли целесообразным выдать им сандалии, иначе они не смогли бы идти. Каждый из них нес в руках незажженную свечу из зеленого воска – это означало, что свет веры еще не осветил его душу. Вскоре, когда их допустят к примирению с церковью и отпущению грехов, эти свечи зажгут в знак того, что свет веры вновь вошел в их сердца; свет был символом веры, и понятия «вера» и «свет» стали почти взаимозаменяемыми.
Ороско сообщает нам, что среди кающихся было много видных жителей Толедо, людей, занимавших высокое положение и пользовавшихся уважением; должно быть, они глубоко переживали свой позор, пока их таким образом вели по запруженным народом улицам, чтобы они явили собой полезное зрелище для толпы, собравшейся в Толедо из всех окрестных деревень. Для обеспечения массового посещения аутодафе о нем было широко объявлено за две недели до проведения.
Хроникер этих событий сообщает нам, что многие из этих несчастных громко и горестно стенали, но совершенно ясно, что их положение не вызывало у него сочувствия: он считает, что они скорее страдали от бесчестья, которому подверглись, а не потому, что согрешили против Господа (именно по этой причине им следовало бы страдать).
Процессия прошла по главным городским улицам и наконец дошла до собора. У главного входа стояли два капеллана, которые большим пальцем рисовали распятие на лбу каждого кающегося, сопровождая это действие словами: «Прими символ распятия, от которого ты отрекся и которое в своем заблуждении утратил». Внутри собора были установлены два больших помоста. К одному из них подвели кающихся; там их ждали преподобные инквизиторы. На втором помосте помещался алтарь, увенчанный зеленым крестом инквизиции, и, как только все кающиеся собрались, а праздная толпа плотно окружила помосты, началась месса и была прочитана проповедь о вере.
По ее окончании поднялся писец святой палаты и начал выкликать имена кающихся по длинному списку; каждый должен был отозваться и выслушать, как ему зачитывают его преступление, а затем называют назначенное наказание. Их должны были бить плетьми во время процессии в каждую из следующих шести пятниц – раздетыми до пояса, босыми и с непокрытой головой; им до конца жизни запрещалось занимать какие-либо должности, получать церковные приходы или заниматься достойным ремеслом, а также носить золото, серебро, драгоценные камни и красивые ткани. Они получили предостережение: если они вновь впадут в грех или не исполнят какую-либо часть назначенного наказания, их сочтут нераскаявшимися еретиками и передадут светскому суду; после этого зловещего предупреждения их отпустили.
В следующие шесть пятниц Великого поста их водили процессией от церкви Сан-Педро-Мартир, каждый раз до нового храма, а когда они наконец отбыли это унизительное наказание, им было приказано раздать «милостыню» в размере одной пятой от их имущества, которая пойдет на войну с неверными в Гранаде.
Едва избавившись от кающихся на этом аутодафе (последняя процессия состоялась 23 марта), инквизиция тут же провела второе. Оно прошло во второе воскресенье апреля, и на этот раз были наказаны 486 мужчин и женщин; процедура и наказания остались прежними.
В праздник Троицы в тот год проповедь о вере читал инквизитор Костана, после чего собравшимся зачитали указ, призывавший всех беглецов сдаться инквизиции в течение 90 дней под страхом быть обвиненными в неподчинении суду; указ затем вывесили на дверях собора, а среди упомянутых в нем людей, как мы узнаем, были несколько священников, включая трех монахов-иеронимитов.
Наконец, во второе воскресенье июня, 11-го числа, прошло последнее аутодафе, проведенное в срок милосердия. На нем кающиеся из четырех приходов числом около 750 человек прошли процедуру покаяния ровно на тех же условиях, что в и предыдущие два аутодафе.
17
Аутодафе
Теперь инквизиции Толедо пришлось иметь дело с теми, кого следовало считать нераскаявшимися, поскольку они не прибегли к милосердной снисходительности церкви и не раскаялись немедленно, как было предложено. С этого момента суды приобретают гораздо более зловещий характер.
Первое аутодафе при новых условиях прошло 16 августа 1486 года. Среди обвиняемых, приведенных для оглашения приговора, были 20 мужчин и пять женщин, чьи прегрешения обрекли их на передачу светскому суду; одним из этих людей был не кто иной, как рехидор – или градоправитель – Толедо, командор ордена Сантьяго.
Около шести часов утра узников привели из инквизиторской тюрьмы, одев в санбенито и колпаки. На каждом санбенито было написано имя носившего его человека и характер его преступлений против веры; вдобавок к этому санбенито были размалеваны гротескными красными изображениями драконов и демонов. На шее у каждого узника была веревка, а руки были связаны другим ее концом. В связанных руках узники держали незажженную свечу из зеленого воска.
В таком виде их провели процессией по улицам города; как обычно, процессию возглавляла группа братьев ордена святого Петра Веронского – воинов веры, а впереди несли зеленый крест инквизиции, на который было наброшено траурное покрывало из черного крепа. Зеленый цвет не только символизировал собой постоянство и вечность, но и сделан был из свежесрубленных ветвей, представлявших собой живое дерево – символ истинной веры в противовес засохшим ветвям, которые бросят в костер[331]. Следом за солдатами веры, под красно-золотым балдахином, который несли четыре псаломщика и перед которым шел звонарь, следовал священник – он должен был вести службу, а его алая риза была предписана в литургии как одеяние, необходимое для этого страшного церемониала. Он нес хлеб для причастия, и, когда проходил мимо людей, они опускались на колени и били себя в грудь под звон колокола.