Рафаэль Сабатини – Тайны инквизиции. Средневековые процессы о ведьмах и колдовстве (страница 146)
За балдахином следовала еще одна группа служителей инквизиции, а за ними шли приговоренные, каждый в сопровождении двух доминиканских монахов в белых сутанах и черных плащах – они пылко убеждали тех, кто еще не сознался в преступлении, сделать это хотя бы в последний час. По бокам этой части процессии шли приставы святой палаты и солдаты светской власти со сверкающими алебардами на плечах.
Далее следовала группа людей, несших на длинных зеленых шестах чучела тех, кого должны были приговорить в их отсутствие как не подчинившихся суду, – то были ужасные, гротескные фигуры из соломы с раскрашенными лицами и намалеванными дегтем глазами, наряженные в санбенито и колпаки, которые украшали бы самих осужденных, если бы тем не посчастливилось остаться на свободе.
За пешими участниками процессии ехали преподобные инквизиторы верхом на мулах, покрытых длинными траурными попонами; их сопровождала группа конных людей в черном, с белыми крестами на груди, означавшими, что это служители святой палаты и ее трибунала. Перед ними несли знамя инквизиции с изображением овального медальона на черном фоне; на медальоне был нарисован зеленый крест между оливковой ветвью справа и обнаженным мечом слева. Оливковая ветвь – эмблема мира – символизировала готовность инквизиции милосердно обходиться с теми, кто, проявив искреннее раскаяние и признав грехи, был готов примириться со святой матерью-церковью. Милосердие, которое таким образом выставляли напоказ, могло заключаться в удушении перед сожжением или в лучшем случае в пожизненном тюремном заключении, конфискации имущества и позоре, распространявшемся на детей и внуков приговоренного. Меч же говорил об ином выборе. По словам Гарсиа Родриго, он объявлял о том, что инквизиция медлит с карой. Если так, то для этой цели был выбран странный символ; однако эта медлительность в любом случае вряд ли была заметна взгляду мирянина. Замыкал процессию мирской судебный чиновник и его альгвазилы.
В таком порядке мрачный кортеж продвигался к соборной площади, где стояли два больших помоста, покрытые черной тканью для предстоящей церемонии, кощунственно названной актом веры[332]. Узников подвели к одному из этих помостов и рассадили на расположенных ярусами скамьях (самый высокий ярус предназначался для тех, кого передадут светским властям) – вероятно, для того чтобы их хорошо видел собравшийся внизу народ. Каждый обвиняемый сидел между двух доминиканских монахов. Шесты с чучелами расположили по бокам от скамей.
На другом помосте располагался алтарь и стулья для инквизиторов; теперь появились и они в сопровождении писцов, сборщика налогов и служителей. Покрытый крепом зеленый крест водрузили на алтарь, зажгли свечи и кадило, и, как только поднялось облако ладана, распространявшее сладковатый едкий запах, началась месса. После нее была прочитана проповедь веры, в которой объявили о грехах обвиняемых; тех, кого предстояло передать светскому суду, горячо убеждали покаяться и примириться со святой матерью-церковью, чтобы спасти свою душу от проклятия, в которое в противном случае ее вскоре ввергнет инквизиция.
Когда проповедник умолк, писцы святой палаты Толедо принялись зачитывать преступления каждого из обвиняемых, подробно останавливаясь на том, в какой именно форме происходило возвращение к иудейству. Когда выкликали имя обвиняемого, его выводили вперед и ставили на табурет[333], где он стоял, пока писцы долго зачитывали ему приговор.
Не требуется больших усилий воображения, чтобы представить себе картину судилища и мертвенно-бледного несчастного узника, пораженного ужасом и покрывшегося испариной от чудовищного страха, который должна была вызывать эта длительная агония даже у самых отважных людей, сидевших там и, возможно, уже наполовину оглушенных милосердной рукой природы – на ярком августовском солнце, под пристальными взглядами тысяч глаз, в которых читалось и сострадание, и ненависть, и жадное желание увидеть предстоящий спектакль. Это могла быть и несчастная, почти теряющая сознание женщина, которую поддерживали два доминиканца, пытавшиеся укрепить ее слабеющее мужество и смягчить невыразимые муки не приносящими облегчения словами, обещавшими ей безжалостное милосердие. И все это – Christi nomine invocato!
Чтение приговоров подходит к концу. Оно завершается формулой, гласящей, что церковь, будучи не в состоянии что-либо еще сделать для преступника, изгоняет его из своего лона и передает светской власти. Последней следует насмешка в виде заступничества, efficaciter (дабы уберечь инквизиторов от неправомочных действий) – светский суд просят обращаться с узником так, чтобы не проливалась его кровь и чтобы не причинялось вреда его жизни или телу.
После этого несчастного приговоренного уводят с помоста, его хватают альгвазилы светского суда, рехидор бормочет несколько кратких слов приговора, узника сажают на осла и увозят из города, к месту сожжения в Ла-Дехесу. На этом поле стоит белый крест, вокруг 25 столбов навалены дрова, и шумит толпа омерзительных любителей зрелищ, с нетерпением ожидающих начала спектакля. Приговоренного привязывают к столбу, доминиканцы тем временем продолжают свои уговоры. Они размахивают распятием перед его остановившимся взглядом, призывают покаяться, сознаться и спасти душу от вечного ада. Они не оставляют его до тех пор, пока дрова не затрещат и первые жестокие языки синеватого пламени не начнут лизать голые ступни осужденного. Если он сознаётся под воздействием духовного или физического страха, доминиканец делает знак, палач встает позади столба и быстро душит приговоренного. Если физического страха оказывается недостаточно, чтобы преодолеть его религиозные убеждения, если он остается тверд в намерении умереть медленной страшной смертью, став мучеником веры, которую считает единственно истинной, то доминиканец наконец отступается, потрясенный этим «порочным упрямством», и несчастного оставляют терпеть страшную агонию смерти от медленно разгорающегося огня.
Тем временем под ясным небом – Christi nomine invocato – идет безжалостная работа веры: один обвиняемый сменяет другого, выслушивает свой приговор, и наконец последние 25 жертв переданы в неутомимые руки светского суда. На лугах Ла-Дехесы полыхают такие костры веры, что может показаться, будто христиане мстят этими живыми факелами, которые, как утверждают, когда-то в Риме зажигали враги христианства.
Эта страшная процедура заняла шесть безжалостных часов, как сообщает нам Ороско[334], ибо суд святой палаты всегда должен действовать с величавой и напыщенной неспешностью, с той спокойной невозмутимостью, которую предписывают «Указания» (simpliciter et de plano), дабы в спешке не впасть в нарушение правил.
Судилище закончилось лишь к полудню, и оставшихся 25 приговоренных в спешке повезли на Ла-Дехесу. Инквизиторы и их прислужники медленно спустились с помоста и удалились в Casa Santa, чтобы отдохнуть от тяжких трудов по распространению христианства. До завтра у них не будет никаких дел, а завтра произойдет весьма значимое событие, требующее совершенно иного церемониала, – именно по этой причине оно происходит отдельно, в специально отведенный день.
Обвиняемых в этот раз всего два, но то были два священника. Один – приходский священник Талаверы, другой занимал видное положение королевского капеллана. Обоих признали виновными в иудейских практиках. На аутодафе их привели в полном облачении, словно для присутствия на торжественной мессе, и оба несли в руках покрытый тканью потир. Когда их подвели к помосту для приговоренных, они увидели, что на втором помосте находятся не только инквизиторы и их помощники, но и епископ в сопровождении двух иеронимитов – аббата монастыря Святого Бернара и приора монастыря Санта-Мария де Сисла.
Писец святой палаты зачитал преступления обвиняемых и объявил об их изгнании из лона церкви. После этого их поочередно подвели к епископу, который лишил их сана, поскольку закон не мог применить насилие к священнику, не совершив при этом святотатства. Епископ начал с того, что отнял у обоих священников потиры, затем с них сняли ризы, епитрахили, манипулы и подризники (при этом епископ произносил предписанные формулы для каждого этапа), далее им испортили тонзуру, срезав часть окружавших ее волос.
В конце концов приговоренные священники были лишены всех признаков сана, и на плечи каждому из них набросили санбенито – ризу позора; их головы увенчали гротескные колпаки, на шеи им повязали веревку и связали другим концом руки. Приговор завершился передачей узников в руки светских властей, которые отвезли их к месту сожжения.
В воскресенье 16 октября в соборе была зачитана прокламация, объявлявшая нескольких умерших людей еретиками и пояснявшая, что, несмотря на их смерть, о них продолжали говорить как о христианах. Следовательно, их ересь необходимо предать огласке, а их наследники должны явиться в течение 20 дней и передать инквизиторам информацию о своем наследстве, пользоваться которым им отныне запрещалось, поскольку вся собственность покойных, согласно указу Торквемады, должна быть конфискована в пользу королевской казны.
10 декабря 900 человек были допущены к публичному покаянию. Это были явившиеся с повинной из отдаленных районов, которые откликнулись на недавно опубликованный там эдикт милосердия. Нотариус объявил, в каких именно формах они исповедовали иудаизм, и сообщил об их намерении впредь жить и умереть в вере Христовой. Затем он зачитывал догматы веры, и после каждого из них кающиеся должны были говорить «Верую», а затем поклясться на Евангелии и распятии никогда больше не впадать в грех иудаизма, доносить на всех известных им людей, которые вернулись в иудейство, и всегда оказывать помощь и поддержку святой инквизиции и святой католической вере.