Рафаэль Сабатини – Тайны инквизиции. Средневековые процессы о ведьмах и колдовстве (страница 141)
Несколько первых попыток осуществить этот план не были успешными из-за возникавших помех. Более того, было похоже, что Арбуэс получил предупреждение, что его ждет (либо же он просто осознавал, что вызывает всеобщую ненависть), ибо он вел себя крайне осмотрительно, начал носить нательную броню и старался никоим образом не подставляться под удар; все это говорит о том, что в нем не было того страстного желания принять венец мученика, которое владело им по утверждению его биографа Трасмьеры. Однако в конце концов заговорщики нашли возможность исполнить задуманное. Поздно вечером 15 сентября 1485 года они проникли в кафедральный собор, чтобы устроить засаду на своих жертв, которые должны были явиться на полуночную службу, обязательную для членов их ордена. Хуан де Абадиа, его слуга-гасконец Урансо и еще один человек вошли через главный вход, а Эсперандеу и его товарищи – через ризницу. Расположившись за колоннами большой церкви, в тени, которую почти не рассеивала алтарная лампада, они молча ждали, «словно кровожадные волки, – пишет Трасмьера, – появления этого кроткого агнца».
Ближе к полуночи наверху послышался шум, в темноте слабо засветились огни: каноники собирались на хорах к заутрене. Тишину нарушил звук органа, и в церковь из крытой галереи вошел Арбуэс. Казалось, даже теперь судьба не благоволит к заговорщикам: Арбуэс пришел один, а их целью были оба инквизитора. Доминиканец собирался присоединиться к своим братьям на хорах. В одной руке он нес фонарь, в другой – длинную дубинку, но этими предосторожностями он не ограничился: под белым одеянием на нем была надета кольчуга, а бархатная монашеская шапочка была со стальной подкладкой. Должно быть, он действительно пребывал в опасениях, если даже к заутрене явился во всеоружии.
Он пересек неф, направляясь к лестнице, которая вела на хоры, но, дойдя до кафедры слева, остановился и опустился на колени, чтобы вознести положенную молитву в честь святейшего таинства. Он поставил фонарь на пол рядом с собой, а дубинку прислонил к колонне. Теперь у убийц появился шанс. Арбуэс был в их власти, и, хотя напасть сейчас означало оставить половину задачи невыполненной, они, должно быть, решили, что лучше не откладывать дело в надежде убить обоих инквизиторов, а убить того, который попался им сегодня.
Пение на хорах заглушало звук их шагов, пока они подкрадывались к Арбуэсу из темноты в круг слабого света, отбрасываемого его фонарем. Первым напал Эсперандеу; его удар был неуклюжим и лишь ранил инквизитора в левую руку, но за ним быстро последовал удар, нанесенный Урансо, – настолько сильный, что под ним раскололась часть стальной шапки, и меч, отскочив, ранил инквизитора в шею – предположительно, именно это стало причиной его смерти. Правда, эта рана обездвижила его не сразу. Он с трудом поднялся и повернулся к ведущей на хоры лестнице; но теперь Эсперандеу вновь набросился на него с такой яростью, что, несмотря на кольчугу, меч проткнул его бок насквозь. Инквизитор упал и лежал неподвижно. Орган внезапно смолк, и убийцы бросились бежать. На хорах поднялась суматоха. По лестнице стали спускаться монахи с фонарями; внизу они обнаружили истекавшего кровью инквизитора, который лежал без сознания. Его подняли и отнесли домой. Он умер через 48 часов, в полночь субботы, 17 сентября 1485 года[317].
К утру весь город знал о произошедшем, но это событие произвело совершенно не тот эффект, на который рассчитывали заговорщики. Старые христиане, движимые кто религиозным пылом, кто чувством справедливости, похватали оружие и вышли на улицы с криком «На костер всех conversos!». Народ – неопределенная величина, всегда готовая прислушаться к первому же достаточно громкому голосу и пойти за первым же предводителем, указавшим путь, – подхватил этот крик, и вскоре в Сарагосе начались беспорядки. По всем улицам с криками бежала толпа, угрожавшая учинить массовое убийство, в котором огонь спорит со сталью за страшные лавры победы.
Шум достиг дворца Алонсо Арагонского, 17-летнего архиепископа Сарагосы, и пробудил ото сна незаконнорожденного сына Фердинанда Католика. Этот горячий юноша призвал городских грандов и служителей закона и выехал с ними навстречу мятежникам, чтобы их утихомирить; но заставить их разойтись и восстановить порядок в обезумевшем городе ему удалось лишь после того, как он пообещал, что убийц покарают по всей строгости закона.
«Божественная справедливость, – пишет Трасмьера, – допустила это деяние, но не оставила его безнаказанным».
Поступок новых христиан оказался поспешным, и ужасно было понесенное ими наказание; страшной ценой заставили их заплатить за жизнь, которую они отняли. Думая, что таким образом они смогут внушить страх человеку с характером Торквемады, они продемонстрировали прискорбную недальновидность, и очень быстро в этом убедились. Для осуществления мрачной задачи – мести за убитого инквизитора – Торквемада немедленно отправил в Сарагосу монахов Хуана Кольверу, Педро де Монтерубио и Алонсо де Аларкона. Для обеспечения большей безопасности эти делегаты устроили суд в королевском алькасаре в замке Альхаферия и занялись активными поисками преступников. Нескольких человек схватили; в их числе был слуга Абадиа, Видаль де Урансо. Его допросили и вынудили сознаться в собственной вине. После этого его подвергли пыткам, стремясь вырвать имена его сообщников, и в конце концов пообещали ему «милость», если он их выдаст. Такой ценой несчастный гасконец согласился говорить, выдав всех известных ему участников заговора и всех сочувствующих. Льоренте, видевший записи судебных разбирательств, рассказывает нам: когда Урансо потребовал обещанной милости, ему благосклонно ответили, что милость заключается в том, что ему не отрубят руки, как остальным, прежде чем его повесить, утопить и четвертовать.
Среди схваченных были Хуан де Абадиа, Хуан де Эсперандеу и Луис де Сантанхель. Эсперандеу и Урансо вместе приняли муки на аутодафе 30 июня 1486 года – седьмом за этот год в Сарагосе. Эсперандеу провезли по городу на телеге, на ступенях собора отрубили ему руки, после чего повесили, утопили и четвертовали. Пятеро других заговорщиков подверглись мучениям на этом же аутодафе, после чего их передали мирским властям и живьем сожгли на костре. Двое других сумели скрыться, поэтому были сожжены их чучела; одним из них был Хуан Педро Санчес, ставший вдохновителем заговора. Вместе с живыми людьми и гротескными чучелами из соломы, наряженными в санбенито и колпак coroza, сожгли и тело Хуана де Абадиа: он сумел хотя бы отчасти обмануть справедливый суд святой палаты и совершил самоубийство в тюрьме, проглотив стекло от лампы[318].
После этого казни в Сарагосе сменяли друг друга с такой скоростью, что в 1486 году их было не менее 14; 42 человека сожгли живьем, 14 в виде чучел, и еще 134 приговорили к различным наказаниям – от пожизненного заключения до публичной порки. Для того чтобы весть об этих казнях распространилась как можно шире и дабы преподанный полезный урок усвоило как можно больше людей, Торквемада приказал за две недели до каждого аутодафе сообщать о нем публично, с большой торжественностью и конной процессией служителей святой палаты; после этого прецедента такие объявления стали традиционными по всей Испании.
Говоря об этих казнях, Трасмьера[319] занимается обычной софистикой, которую применяла инквизиция для оправдания своих вечных заявлений о том, что ее действия продиктованы милосердием. Он уверяет нас, что для преступников было счастьем (dicha) умереть так быстро, и поясняет, что оставить их в живых означало бы большую суровость правосудия: «Как свидетельствует Каин, которого Господь пометил знаком, запрещавшим убивать его, так как в продолжение своей жизни, с его натурой, он должен был совершить еще больше грехов и таким образом еще вернее заслужить более суровое наказание в своем вечном проклятии».
Из уст священника звучит богохульное утверждение, будто Господь желает проклятия грешника; таким образом, он считает, что, сжигая этого грешника в нужное время, Господа можно, по крайней мере отчасти, лишить его неизъяснимой цели. Этот пример отлично демонстрирует, на какие отчаянные уловки в своих доводах были вынуждены идти инквизиторы в попытках оправдать действия святой палаты. С точно такой же уверенностью Трасмьера уверяет нас, что все убийцы умерли раскаявшимися – вследствие молитв, которые с любовью возносил за них Арбуэс перед смертью.
Признание Видаля де Урасо дало инквизиторам имена не только участников убийства Арбуэса, но и тех, кто, по мнению гасконца, сочувственно относился к этому поступку. Следуя собственным методам, благодаря которым преследование распространялось словно масляное пятно и медленно, но верно покрывало все более обширную территорию, инквизиторы сумели добиться предъявления обвинений многим людям, чья связь с этим преступлением была весьма отдаленной, а также тем, кто, движимый вполне христианской жалостью, предложил убежище новым христианам, в ужасе бежавшим от слепой мести инквизиции. Среди последних многие подверглись судебному преследованию даже в отсутствие доказательств того, что беглецы, которых они приютили, были вернувшимися к иудаизму или неверными. Считается, что паника вынудила многих совершенно невиновных новых христиан уехать из города, в котором ни один из них не мог чувствовать себя в безопасности. Однако из-за пункта, введенного безжалостным Торквемадой в его «Указаниях», само бегство было достаточной причиной для того, чтобы считать человека виновным.