Рафаэль Сабатини – Морской ястреб (страница 17)

Прежде всего он направится в Арвенак к сэру Джону и Розамунде и заставит их, наконец, выслушать правду, а потом в Пенарроу предъявит счет мастеру Лайонелю.

Массивные железные ворота были заперты, как и следовало ожидать, в этот час. Он постучал, потайная дверь открылась, и оттуда высунулся фонарь. В тот же миг фонарь этот оттолкнули, и сэр Оливер ступил через порог во двор. Схватив одной рукой сторожа за горло, сэр Оливер передал его своим людям, быстро заткнувшим ему рот.

Сделав это, они все молча прошли ворота. Все вперед вел он их, почти бегом, к высоким окнам, откуда им гостеприимно лилась на встречу струя золотого света. Со слугами, встретившими их в холле, они поступили так же, как с привратником. Их движения были так быстры и осторожны, что сэр Джон и его гости совсем не подозревали об их присутствии до того, как распахнулась дверь.

То, что они тогда увидели, заставило их несколько минут просидеть в столбняке. Лорд Генри рассказывает нам, как он вначале предположил, что это маскарад, сюрприз, приготовленный обрученным арендаторами сэра Джона или крестьянами Смисика и Пеникумуика. Он добавляет, что эта уверенность подтверждалась тем, что у всей этой орды заморских гостей не было никакого оружия. Хотя те явились на всякий случай хорошо вооруженными, но, по приказу их предводителя, ни одного лезвия не было видно. То, что надо было совершить, они должны были совершить голыми руками и без пролития крови – таков был приказ Сакр-эл-Бара, а его приказа никто не смел ослушаться.

Сам он стоял во главе легиона темнокожих людей, одетых во все цвета радуги, с головами, обвязанными тюрбанами разных оттенков. Он мрачно посмотрел на общество, а общество удивленно смотрело на этого гиганта в тюрбане с властным лицом цвета красного дерева, с черной раздвоенной бородой и странными светлыми глазами, сверкавшими как сталь, из-под его черных бровей.

Произошло минутное молчание, как вдруг Лайонель Трессилиан, точно ослабев, со стоном откинулся в кресле.

Серые глаза с жестокой улыбкой смотрели на него.

– Я вижу, что вы по крайней мере узнаете меня, – сказал Сакр-эл-Бар своим глубоким голосом. – Я был уверен, что могу положиться на братскую любовь, для которой не существует изменений, произведенных временем.

Сэр Джон вскочил на ноги, его худое, смуглое лицо покраснело, а из уст вырвалось проклятие. Розамунда сидела, словно окаменев от ужаса, смотря на сэра Оливера широко открытыми глазами и ухватившись руками за стоявший перед ней стол. Они тоже узнали его, и поняли, что это не маскарад.

– Сэр Оливер Трессилиан! – ахнул Киллигрю, и лорд Генри Год повторил точно эхо: – Сэр Оливер Трессилиан!

– Нет, не сэр Оливер Трессилиан, – был ответ, – а Сакр-эл-Бар, гроза морей, ужас христианства, отчаянный корсар, которого вы вашей ложью, жадностью и фальшью создали из корнваллисского джентльмена. Я явился сюда с моими морскими ястребами, чтобы предъявить вам давно просроченный счет.

Описывая то, что он видел собственными глазами, лорд Генри рассказывает нам, как сэр Джон бросился снимать со стены оружие, как Сакр-эл-Бар произнес только одно слово по-арабски, и по этому слову полдюжины его чернокожих бросились на сэра Джона, как охотничьи собаки на зайца, и свалили его наземь.

Леди Генри вскрикнула. Супруг ее, кажется, ничего не предпринял, или же он, по скромности, умалчивает об этом. Розамунда побледнев как смерть наблюдала за происходящим, а Лайонель в ужасе закрыл лицо руками. Но ничего ужасного не произошло. Корсары просто положили сэра Джона лицом вниз и связали ему руки за спиной. Сакр-эл-Бар наблюдал за их действиями со своей ужасной улыбкой. Когда все было окончено, он что-то сказал и указал на Лайонеля, который в ужасе вскочил, издав какой-то нечленораздельный звук. Ловкие коричневые руки обвили его точно бесчисленные змеи. Его подняли на воздух и быстро унесли. На одно мгновение он очутился лицом к лицу со своим братом. Глаза ренегата точно два кинжала впились в эту бледную, объятую ужасом человеческую маску. Потом спокойно, по обычаю мусульман, он плюнул ему в лицо.

– Прочь! – крикнул он – и Лайонеля пронесли сквозь расступившуюся толпу корсаров, наполнявших вестибюль.

– Какую жестокость замыслили вы? – крикнул сэр Джон Киллигрю. – Он поднялся на ноги и гордо и угрюмо стоял, связанный.

– Не хотите ли вы убить своего брата так же, как убили моего? – спросила Розамунда, наконец заговорив первый раз и поднявшись со стула. Легкий румянец залил ее бледные щеки. Она увидела, как он вздрогнул, как насмешка и гнев исчезли с его лица. Через минуту оно снова стало гневным. Ее слова изменили все его намерения. Они пробудили в нем глухой гнев. Они остановили те объяснения, которые он собирался ей дать и которые он не желал давать теперь, после ее слов.

– По-видимому вы любите этого щенка, который был моим братом, – сказал он усмехаясь, – я хотел бы знать, будете ли вы любить его, когда ближе узнаете. Хотя в женщине ничто меня не удивило бы, а все же интересно бы посмотреть. Я не прочь исполнить свое желание, а потому не разлучу вас, по крайней мере сейчас.

Он приблизился к ней.

– Пойдем со мной, сударыня, – приказал он и протянул руку.

Теперь, кажется лорд Генри решил действовать.

– Тут, – пишет он, – я бросился, чтобы защитить ее. Собака, – крикнул я, – ты заплатишь за это.

– Заплачу, – ответил он, насмешливо захохотав, – я уже заплатил, поэтому-то я и пришел сюда.

Сэр Оливер снова произнес короткую арабскую команду, после чего дюжина чернокожих оттащила наместника королевы и привязала его к стулу.

Теперь, когда сэр Оливер стоял лицом к лицу с Розамундой – лицом к лицу после долгих пяти лет, он понял, что уверенность в этой будущей встрече ни на минуту не покидала его.

– Пойдемте, сударыня, – твердо сказал он.

Секунду она смотрела на него с ненавистью и негодованием своими глубокими темно-синими глазами. После этого она быстро схватила со стола нож и взмахнула им. Но он так же быстро схватил ее за руку, и нож упал на землю, не причинив ему вреда.

Она потеряла сознание.

Инстинктивно он обнял ее и держал так в течение одной секунды, вспоминая, как она последний раз лежала на его груди пять лет или более тому назад под зеленой стеной замка Годольфин, у реки. Какой пророк мог бы предсказать ему, что следующий раз он будет держать ее при таких обстоятельствах! Все это было ужасно и невероятно, точно кошмар больного мозга.

Он обнял ее за талию, поднял на свои могучие плечи и повернулся к выходу – дело его в Арвенаке было закончено – даже лучше в некотором отношении, чем он ожидал – и в то же время хуже.

– Назад, назад! – крикнул он своим пиратам, – и они так же тихо, как пришли, устремились обратно, не издав ни звука.

Сакр-эл-Бар несся так легко, словно лежавшая в обмороке женщина, которую он нес, была лишь плащом, перекинутым через его плечо. Перед ним полдюжины чернокожих несли его связанного брата. Один только раз, спускаясь с высот Арвенака, Оливер остановился. Он посмотрел на закрывавший от него дом в Пенарроу. Он, как мы знаем, собирался навестить его. Но в этом теперь не было необходимости, и он чувствовал какое-то разочарование.

Они добежали до берега и добрались до судна, о присутствии которого никто не подозревал. Был ветер, и они сразу же двинулись в путь. На караке Сакр-эл-Бар отнес Розамунду в каюту и запер из предосторожности дверь на палубу. Лайонеля он приказал опустить в темный трюм, чтобы он мог лежать там и обдумывать то, что с ним произошло, пока брат не решит его судьбу, так как ренегат все еще не пришел ни к какому решению.

Сам он провел ночь под звездами и многое передумал. Как-то встретит его Азад, если он приедет в Алжир, не имея ничего на борту, после того, как он подвергал опасности жизнь двухсот правоверных? Как воспользуются этим его враги в Алжире и сицилийка – жена Азада, которая ненавидит его ненавистью, родившеюся из ревности?

Это обстоятельство, по-видимому, толкнуло его к рассвету на дерзкое и отчаянное предприятие; встретив голландское судно, направлявшееся домой он погнался за ним, хотя отлично знал, что его корсары неопытны в такой борьбе, и они никогда не решились бы на нее с другим предводителем. Но их вера в Сакр-эл-Бара победила все сомнения. Голландское копье проломило несколько звеньев кольчуги Сакр-эл-Бара и нанесло ему поверхностную рану, на которую он не обратил внимания. Голландская рапира нашла это незащищенное место и, добравшись до него, свалила его окровавленного на палубу. Но он вскочил на ноги, сознавая так же ясно, как и они, что если он падет, все будет потеряно. Вооруженный маленьким топором, который попался ему под руку, когда он упал, он пробился к борту, прислонился спиной к перилам и с помертвевшим лицом, залитый кровью из своей раны хриплым голосом понукал своих людей, пока победа не перешла на их сторону – по счастью, это произошло очень скоро. Потом, словно его поддерживала только сила его воли, он свалился как сноп.

Пораженные горем, корсары снесли его обратно на палубу. Если он умрет, победа их будет бесплодной. Они положили его на приготовленное для него ложе посреди судна на главной палубе, где его меньше всего могла беспокоить качка. Мавр-врач, осмотрев его, сказал, что рана тяжела, но не настолько, чтобы надо было отказаться от всякой надежды.