Рафаэль Сабатини – Морской ястреб (страница 19)

Глава VI

Новообращенный

Рассказ Отмани, переданный Фензиле ее сыном, был желчью и полынью для ревнивого сердца Фензиле. Плохо было уже и то, что Сакр-эл-Бар вообще вернулся, несмотря на горячие молитвы о его гибели, с которыми она обращалась к богу своих отцов и к богу, которого она сама приняла. Но особенно горько было то, что он вернулся со славой и огромной добычей; это еще увеличит привязанность к нему Азада и уважение народа. Она была убита и подавлена, и у нее не было даже сил его проклинать. Все же, когда она немного пришла в себя, она стала размышлять над переданным ей Марзаком повествованием Отмани.

– Странно, что он предпринял это длинное путешествие в Англию, чтобы взять там только двух пленных, что, будучи там, не сделал набега и не набил своего судна рабами. Чрезвычайно странно.

Марзак ходил взад и вперед по комнате.

– Ну, – спросила она его нетерпеливо, – разве тебе это не кажется странным?

– Конечно странно, о мать моя, – ответил юноша, останавливаясь перед ней. – Но что я могу сделать?

– Ты спрашиваешь меня? – Разве ты не мужчина, чтобы действовать и думать самому. – Я говорю тебе, что этот сын христианина затопчет тебя в грязь; он жаден, как саранча, гадок, как змея и кровожаден, как пантера. Клянусь аллахом, лучше бы мне не иметь сына, чем родить мужчину, который не знает, что значит быть мужчиной.

– Укажи мне путь, – крикнул он. – Скажи мне, что надо сделать и я исполню это, о мать моя. А до тех пор избавь меня от оскорблений или ты меня никогда больше не увидишь.

Услышав эту угрозу странная женщина поднялась со своего мягкого ложа. Она бросилась к нему, обвила его шею руками и прижалась щекой к его лицу. Восемнадцать лет в гареме паши не убили в ней европейской матери, страстной сицилийки, неистовой, как тигр, в ее материнской любви.

– О, дитя мое, о мой дорогой мальчик, – почти рыдала она. – Мой страх за тебя делает меня такой резкой. Я вне себя, когда вижу, как другой захватывает твое место около отца. Но мы победим, мой дорогой сын. Я найду дорогу, чтобы вернуть эту чужеземную падаль в ту навозную кучу, откуда он выскочил. Положись на меня, о Марзак. Тише, твой отец идет, уйди, оставь меня с ним.

В этом она поступала мудро, так как знала, что она лучше может управлять Азадом, когда он с ней наедине. Марзак исчез за ширмой из сандалового дерева, которая прикрывала одну дверь, в то время как Азад появился из другой.

Он улыбаясь подошел к ней, изящными загорелыми пальцами разглаживая свою длинную бороду, а его белая джеллаба тянулась за ним по земле.

– Ты вероятно слышала, о Фензиле? – спросил он. – Довольна ли ты полученным ответом?

Она снова склонилась на подушки, небрежно рассматривая себя в оправленное в серебро стальное зеркало.

– Ответ? – спросила она лениво, а гнев и презрение звучали в ее голосе. – Да, я получила ответ. Сакр-эл-Бар рискнул жизнью двухсот детей ислама и судном, которое уже стало собственностью государства, для путешествия в Англию, целью которого было взять в плен только двух рабов, между тем, как если бы его предприятие было честным, он мог бы взять в плен двести.

– И больше ты ничего не слыхала? – поддразнил он ее.

– Больше ничего такого, что имело бы значение, – сказала он, продолжая рассматривать себя в зеркале. – Я правда слышала, что при возвращении он случайно встретил франкское судно, которое, к счастью, было богато нагружено, и захватил его во славу твоего имени.

– Случайно? – говоришь ты.

– А что же? – она опустила зеркало, и ее дерзкие глаза бесстрашно смотрели на него. – Не скажешь ли ты мне, что он это предвидел, когда он пускался в путь?

Азад нахмурился и опустил голову, погрузившись в задумчивость. Она продолжала.

– Счастливый ветер загнал голландское судно на его путь, да еще судно богато нагруженное. И ты так ослеплен золотом и драгоценностями, что не поинтересовался насчет действительной причины его путешествия.

– Действительной причины? – глухо спросил он. – Что же это за причина?

– Ты спрашиваешь меня, о проницательный Азад, разве у тебя не острее зрение и не больше ума, чем у меня? Или же Сакр-эл-Бар околдовал тебя сокровищами Вавилона?

Он подошел к ней и грубо схватил ее за руку.

– Говори сейчас же, распутница, какая причина? Вылей всю твою скверну.

Она села вся раскрасневшаяся и вызывающая.

– Я не стану говорить, – сказала она.

– Не станешь. Клянусь головой аллаха, ты осмеливаешься не слушаться меня, твоего повелителя. Я велю отстегать тебя кнутом, Фензиле. Я был слишком мягок к тебе все эти годы, так мягок, что ты забыла о плетях, ожидающих непослушную жену. Говори, пока тело твое еще не исполосовано, или говори потом – это как тебе больше нравится.

– Я не буду говорить, – повторила она. – Пусть меня пытают, я не скажу больше ни слова о Сакр-эл-Баре. Для того ли мне открывать истину, чтобы на меня гневались и называли лгуньей и матерью лжи. – Потом, быстро переменив тон, она заплакала. – О источник моей жизни! – взмолилась она, – как ты жестоко несправедлив ко мне. – Она ползла перед ним, нежная и грациозная, обвивая его колени своими прекрасными руками. – Когда моя любовь к тебе заставляет меня высказывать то, что я вижу, я не заслуживаю ничего, кроме твоего гнева, а этого я не могу вынести. Я падаю под его тяжестью.

Он нетерпеливо отшвырнул ее и вышел.

Но яд, который она влила в него, стал медленно действовать. Он ожидал утра и прихода Сакр-эл-Бара с нетерпением, но уже без чистосердечной радости.

Рана Сакр-эл-Бара зажила, и он снова стал самим собою. Назад тому два дня он в первый раз со времени битвы с голландцем вышел на палубу и теперь проводил там большую часть времени. Он только раз навестил своих пленников. Он нашел Розамунду бледной и печальной, но такой же мужественной. Годольфины были стойкими людьми, и у Розамунды в ее нежном теле был дух мужчины. Она взглянула на него, когда он вошел, слегка удивленная тем, что наконец видит его, так как он стоял перед ней впервые с тех пор, как вынес ее из Арвенака четыре недели тому назад. После этого она отвела от него взор и сидела, подперев голову руками, точно вырезанная из дерева, слепая и глухая.

Она не ответила на высказанные им сожаления – хотя они были искренни – во всяком случае по отношению к ней, так как он уже жалел о своем поступке – и даже ничем не выказала, что она их слышит. Сбитый с толку, стоял он перед ней, покусывая губу и гневом наполнялось его сердце. Он повернулся и вышел. После этого он пошел к своему брату и несколько секунд рассматривал исхудавшего, небритого, с блуждающим взором негодяя, подло съежившегося перед ним в сознании своей вины. Потом он снова вернулся на палубу и там, греясь на солнце, старался набраться силы под его палящими лучами.

Ночью по трапу поднялась какая-то тень и тихонько назвала его английским именем.

– Сэр Оливер!

Это был Джеспер Лей.

– Сэр Оливер, – повторил он, – вы обещали отослать меня домой. – Но беда в том, что я не знаю, где мой дом, после всех этих лет. Если вы отошлете меня, я превращусь в бездомного странника. Правду сказать, я так уже устал от христиан и христианства, как вы успели устать к том времени, когда мусульмане овладели галерой, на которой вы надрывались над работой. Я человек способный. Не было лучше меня капитана ни в одном английском порту, и я принимал участие во многих битвах на море. Не можете ли вы использовать меня здесь?

– Вы хотите сделаться таким же ренегатом, как я? – Голос был полон горечи.

– Я думаю, что слово ренегат можно рассматривать разно.

Сакр-эл-Бар погрузился в раздумье. Просьба негодяя нашла отклик в его сердце. Хорошо будет иметь около себя человека своей расы, хотя бы и мерзавца.

– Пусть будет по-вашему, – наконец сказал он. – Вы заслуживаете быть повешенным, несмотря на мои обещания. Но пусть. Если вы сделаетесь мусульманином, я возьму вас к себе и сделаю, для начала, одним из своих помощников. Пока вы будете верны мне, Джеспер, все будет хорошо. Но при первой попытке измены – веревка, друг мой.

Взволнованный негодяй-капитан нагнулся и поцеловал руку Сакр-эл-Бара.

– Я согласен, – сказал он. – Вы были милосердны ко мне, хотя я и не заслужил этого. Не опасайтесь за мою верность. Жизнь моя принадлежит вам и, хотя она ничего не стоит, делайте с ней, что хотите.

Глава VII

Марзак-бен-Азад

Потребовалось не менее сорока верблюдов, чтобы доставить груз с голландского судна с мола в Казбу, и процессия, заботливо составленная Сакр-эл-Баром, знавшим, что такие зрелища влияют на толпу, была такая, какую никогда не видели в Алжире при возвращении корсара.

Во главе шла сотня его пиратов в коротких кафтанах всевозможных цветов, талии их были обвязаны шарфами, за которые были заткнуты целые арсеналы оружия. На некоторых из них были кольчуги, и из тюрбанов высовывалось острие касок. За ними унылые и в цепях шли пять рядов пленников, снятых с голландца, подгоняемых плетьми корсаров. После этого шествовал новый взвод корсаров и потом длинный ряд величественных верблюдов, ведомых громко кричащими жителями Сахары. Затем снова корсары, а за ними, на белом арабском коне, с головой, обмотанной золотистого цвета тюрбаном, ехал Сакр-эл-Бар. В более узких улицах, окаймленных белыми и желтыми домами, пропускавшими только немного света и воздуха узкими окнами, любопытные должны были скучиваться в дверях, чтобы не быть раздавленными верблюдами, поклажа которых, привязанная с двух сторон, заполнила всю улицу. Открытые места, как например берег, площадь перед рынком и подступы к крепости Азада были полны шумящей, вопящей толпой. Тут были и стройные мавры в своих развевающихся одеждах, и полуголые чернокожие из Сузана и Драа, и худощавые выносливые арабы в безукоризненно белых джеллабах. Берберийцы с далеких гор – в черных плащах из верблюжьей шерсти. Левантийские турки и еврейские беглецы из Испании, одетые в европейские костюмы, которых здесь терпели, так как они были связаны с маврами узами общих страданий и общего изгнания.