Рафаэль Сабатини – Морской ястреб (страница 16)

Джеспер Лей выбежал, считая себя вполне счастливым, а нубийцы следовали за ним по пятам, как тени-близнецы.

К Сакр-эл-Бару вошел Бискайн с докладом о схваченной добыче. – Посади всех пленных на галеру, – отдал приказ Сакр-эл-Бар – и свези их в Алжир, где они будут проданы. Все остальное оставь на месте и дай мне двести вооруженных корсаров, которые пойдут со мной в плавание. Передай мой привет Азад-эд-Дину, да будет с ним благословение аллаха, и скажи ему, чтобы он ждал меня через шесть недель.

Не следует думать, что сэр Оливер действовал по какому-нибудь заранее составленному плану. Лежа на скале и наблюдая за приближающимся судном, он думал, что на этом судне можно было бы добраться до Англии, выйти на корнуоллском берегу и точно гром с ясного неба явиться перед негодяем-братом и посчитаться с ним. В пылу битвы он забыл об этом и вспомнил только в тот момент, когда лицом к лицу столкнулся с Джеспером Леем.

Шкипер и это судно сделали возможным осуществление его мечты. Не было никого, кто мог бы противостоять его воле, не было причины не исполнить своего желания. Может быть, также он увидит Розамунду и убедит ее выслушать правду. Оставался еще сэр Джон Киллигрю. Он никогда не мог определить, был ли сэр Джон ему другом или врагом, но раз сэр Джон был виною тому, что суд постановил признать Оливера ренегатом и вне закона – благодаря чему Лайонель занял его место, и раз сэр Джон устроил свадьбу Лайонеля и Розамунды, значит, он должен был навестить также и сэра Джона и выяснить причину его поступка.

Он быстро сделал все приготовления, и наутро испанская карака распустила паруса и ушла в океан под командой капитана Джеспера Лея. Три галеры под командой Бискайна-эл-Борака медленно подвигались к западу в Алжир, по обычаю корсаров, держась берегов.

Ветер был так благоприятен для сэра Оливера, что, спустя десять дней после того, как они обогнули мыс Винцент, он увидел Лизард.

Глава IV

Набег

В устье реки Фаля стояло на якоре роскошное судно, постройкой коего, не щадя денег, заведовали самые лучшие инженеры. Судно снаряжалось для далекого плавания и туда сносили запасы и амуницию, так что вокруг маленькой кузницы так же, как и в деревне, было необыкновенное оживление.

Сэр Джон Киллигрю, казалось, был накануне осуществления своих планов о постройке порта. Этому немало способствовала его дружба с мастером Лайонелем Трессилиан. Сэр Оливер поддерживал Труро и Хелстон и был против этого проекта. Лайонель, наоборот, поддержал сэра Джона перед парламентом и королевой. Лайонель не был так умен, как его брат, но зато он был очень хитер. Он отлично учел, что, хотя, может быть, в будущем Хелстон, Труро и трессилиановские поместья пострадают из-за развития так выгодно расположенного порта, но это уж вряд ли будет при его жизни, а пока он может приобрести содействие сэра Джона в его ухаживании за Розамундой Годольфин, и тогда поместья Годольфин сольются с его поместьями. Все же не следует думать, что ухаживание Лайонеля шло быстро и гладко. Хозяйка замка Годольфин не выказывала ему особой благосклонности и даже для того, чтобы избавиться от его назойливого ухаживания, отпросилась у сэра Джона Киллигрю сопровождать его сестру во Францию, так как муж последней был назначен туда посланником. После смерти ее брата сэр Джон стал ее опекуном.

Мастер Лайонель очень скучал в ее отсутствии, но ободренный уверениями сэра Джона, что в конце концов он победит, в свою очередь покинул Корнваллис и отправился путешествовать.

Он некоторое время провел при дворе в Лондоне, где он, кажется, имел успех, а потом отправился во Францию, чтобы навестить королеву своей мечты. Его постоянство, скромность ухаживания, очевидная преданность стали понемногу побеждать сопротивление дамы его сердца, как вода подмывает камень. Но все же он никак не могла заставить себя забыть, что он был братом сэра Оливера – человека, которого она любила и который убил ее брата. Между ними стояли две вещи: призрак той прежней любви и кровь Питера Годольфина.

Об этом она напоминала сэру Джону, когда вернулась в Корнваллис после двухлетнего отсутствия, указывая на эти обстоятельства, как на причины того, что союз между нею и Лайонелем Трессилиан невозможен.

Сэр Джон не согласился с нею.

– Дорогая моя, – сказал он, – надо подумать о вашем будущем. Вы теперь совершеннолетняя, и сама себе госпожа. Но не годится женщине жить одной. Пока я жив и пока я в Англии, это ничего. Вы можете бесконечно продолжать жить здесь в Арвенаке, и я думаю, что вы очень умно поступили, покинув одиночество замка Годольфин. Но примите во внимание, что, если я уеду, вы снова будете одна.

– Я предпочитаю быть одинокой, чем в обществе человека, которого вы мне навязываете.

– Как нехорошо так говорить, – запротестовал тот, – вот как вы отплачиваете за преданность этого юноши, за его терпение.

– Он брат Оливера Трессилиан, – ответила она.

– Разве он еще мало за это пострадал? Кроме того, ведь они даже не братья.

– Все же очень близкие родственники, – сказала она, – если хотите меня выдать замуж, найдите мне другого мужа.

На это он ей ответил, что лучшего мужа, чем он ей выбрал, трудно найти. Он указывал на соседство их поместий и на то, что хорошо и выгодно будет их соединить.

Он настаивал, и его настойчивость еще усилилась, когда он принял решение снова отправиться в море.

Наконец, под давлением желаний обоих мужчин, она согласилась, решив вырвать из своего сердца главное препятствие, о котором она из стыда ничего не сказала сэру Джону. Дело в том, что несмотря ни на что, любовь ее к сэру Оливеру не умерла. Она часто ловила себя на мыслях о нем и сравнивала его с братом. Бывали даже моменты, когда она старалась найти оправдания для своего бывшего возлюбленного. Она допускала, что Питер сам вызвал его, что сэр Оливер выносил от Питера оскорбление за оскорблением, пока, так как он был только человеком, чаша его терпения не переполнилась. Она сердилась на себя за эти мысли, но не могла от них избавиться. Душа ее стремилась к Оливеру, и она не могла побороть этого стремления, и в ней даже жила надежда, что он когда-нибудь вернется, хотя она отлично понимала, что от этой встречи ей легче не будет. Когда сэр Джон убил в ней надежду на это возвращение, он неведомо для себя поступил очень умно. Со времени исчезновения сэра Оливера они ничего не слышали о нем, пока не явился Питт со своим письмом и со своими рассказами. Они, как и весь мир, слыхали о корсаре Сакр-эл-Баре, но были далеки от сопоставления его с Оливером Трессилиан. Теперь, когда, благодаря свидетельству Питта, его личность была установлена, было нетрудно убедить суд признать его вне закона и передать Лайонелю наследство.

Так ее надежда, что он когда-нибудь вернется, навсегда пала. Вероятно, это и помогло ей согласиться на то будущее, которое приготовил для нее сэр Джон. Ее обручение было объявлено, и она была, если и не страстно любящей, то все же доброй и кроткой невестой Лайонеля. Он был доволен. Он не смел требовать большего, но надеялся, что время и обстоятельства вызовут ответную любовь. Она была одинока, а он всецело отдался ей. На этом основании начала расти ее привязанность к нему и, видя, что они такие друзья, сэр Джон радовался своей мудрости и начал снаряжать роскошное судно «Серебряная Цапля» – для своего будущего путешествия.

Осталась всего неделя до свадьбы, и сэр Джон горел нетерпением. Свадебные колокола должны были быть сигналом к его отъезду. Когда они умолкнут, «Серебряная Цапля» расправит свои паруса.

Был вечер первого июня. Вечерний благовест замолк, и в большой столовой Арвенака, где общество собиралось ужинать, были зажжены огни. Там собралось всего несколько человек. Только сэр Джон, Розамунда с Лайонелем, засидевшимся в этот день, и лорд Генри Год, наш хроникер – наместник королевы – со своей женой. Они гостили у сэра Джона и должны были прожить еще неделю, чтобы присутствовать на свадьбе.

В замке шли приготовления к отбытию сэра Джона и его опекаемой. В башенной комнате сидело около дюжины портных, которые под руководством Салли Пентрис изготовляли приданое.

В тот самый момент, когда сэр Джон вел своих гостей к столу, сэр Оливер Трессилиан высаживался на берег за милю оттуда. Он решил не огибать мыса Пенденнис. Он спустил на воду две шлюпки и отправил в них на берег около тридцати человек. Лодки эти возвращались два раза, пока сотня его корсаров не выстроилась на чужеземном берегу. Вторую сотню он оставил для охраны судна. Он взял с собой столько людей в предприятие, с которым справилась бы четверть этого количества, только для того, чтобы благодаря этой численности, избежать бесполезной жестокости.

Совершенно незамеченный, он взобрался с ними по холму в Арвенак. Идя по родной земле, он был близок к слезам. Кто мог предсказать ему такое возвращение? Кто мог подумать, когда он в молодости бродил здесь со своими собаками и с ружьем через плечо, что когда-нибудь он, ренегат-мусульманин, будет переводить через эти дюны орду неверных, чтобы напасть на жилище сэра Джона Киллигрю из Арвенака?

Мысли эти поколебали его, но он быстро оправился, когда подумал о своих незаслуженных страданиях, когда вспомнил за что он пришел отомстить.