Рафаэль Лафферти – Дни, полные любви и смерти. Лучшее (страница 73)
Огромный Джордж Махун одним мощным ударом сбил с ног огромного (больше себя ростом) мертвеца Гибельного Утеса.
Затем он приставил острие нагеля («Конечно, Элтон, он выгрыз всю сердцевину этой штуковины, но что тут поделаешь?») к сердцу Гибельного и крепко ударил по нему тяжелым молотом. Но деревянный нагель разлетелся на щепки и куски источенного червями (или призраками) дерева.
– Ладно, оставим его так, – сказал Махун, – я не знаю другого способа убивать мертвецов.
Шесть членов экспедиции погрузились в капсулу и взлетели. Внизу они увидели свой оставленный корабль, который на глазах рассыпался в прах, оставшись существовать лишь в виде силуэта корпуса и общей схемы. Он стал еще одним символом-космолетом на напоминающей циферблат равнине, носившей название Долины старых космолетов. Эти очертания старых космических кораблей оказались самими старыми космическими кораблями. Должно быть, они послужили призракам отличной пищей.
– Берите судовой журнал! – жалобно воскликнул Джордж Махун. – Я просто чувствую, как быстро все это ускользает из моей памяти! Пусть каждый вырвет из журнала страницу и пишет как можно скорее. Давайте же, пока с нами не произошло то же, что с нашими предшественниками.
– Нет смысла горевать, что ни в одной ручке не оказалось ни чернил, ни пасты, – затараторила Сельма. – Не стоит сокрушаться по поводу того, что электронная запись тоже невозможна. Вкусы медведей-воришек необъяснимы. В старых судовых журналах, помнится, было несколько строк, написанных не чернилами. Если мы все примемся быстро писать, у нас может получиться больше, чем несколько строк. Мы сумеем даже дать объяснение случившемуся, пока вся эта история еще не совсем испарилась из нашей памяти.
И все члены экспедиции вскрыли себе вены и принялись исписывать длинные страницы судового журнала собственной кровью. Кровь еле текла – из нее было изъято столько свободно циркулирующих веществ, что она стала вязкой и клейкой. Но они не сдавались. Они записали объяснение происходящему на планете, хотя потом, когда им показывали их записи, едва могли вспомнить, как это сделали.
То, что произошло на планете Медведей-Воришек, явно нуждалось в простом объяснении. Потому что, как однажды сформулировал великий Реджинальд Хот, «аномалии – это непорядок».
Вот это объяснение и воспроизведено здесь примерно в том виде, в каком оно было записано в судовом журнале липкой и тягучей кровью.
Дни травы, дни соломы
Рассказ «Days of Grass, Days of Straw» завершен в мае 1972 г. и опубликован в антологии «New Dimensions 3» под редакцией Роберта Сильверберга в 1973 г. Включен в авторские сборники «Golden Gate and Other Stories» («Золотые Ворота и другие истории», 1982) и «Ringing Changes» («На все лады», 1984).
Предисловие[133]
Рассказ «Дни травы, дни соломы» впервые вышел в «New Dimensions 3» («Новые измерения – 3») – третьем выпуске антологии, которую в семидесятые годы составлял и издавал Роберт Сильверберг. Отбушевала и схлынула «новая волна», и по ее следам Сильверберг ставил перед собой задачу расслышать новые голоса, увидеть свежие подходы к созданию научной фантастики и фэнтези. Проза Лафферти была представлена во всех четырех первых выпусках антологии. В ту книгу, где был опубликован рассказ «Дни травы, дни соломы», вошли еще два рассказа, позже ставшие знаменитыми: награжденная премией «Хьюго» классическая притча «Те, кто покидает Омелас» Урсулы Ле Гуин и «Девушка, которую подключили» Джеймса Типтри-младшего (конечно, впоследствии открылось, что Типтри – псевдоним писательницы Элис Шелдон). Оба рассказа в следующие десятилетия печатались еще много раз, а рассказ Лафферти – хотя сегодня поклонники писателя считают его одним из лучших и поразительно провидческим – был переиздан только однажды в сборнике его собственных произведений. Тем не менее рассказ перевели на нидерландский язык, и он даже вдохновил певца Спинвиса (настоящее имя Эрик де Йонг) написать в 2004 году песню «Dagen van gras, dagen van stro» (это буквальный перевод названия рассказа). Текст песни очень отдаленно связан с произведением Лафферти, но смысл в том, что лучшие его истории, пусть и неизвестные массовому читателю, находят неординарные пути в искусстве и культуре и оставляют за собой след.
Сам рассказ некоторые из читателей считают довольно сложным для восприятия. В первых же строчках городская улица превращается в грунтовую дорогу, затем в тропинку. Главный герой Кристофер оказывается посреди доурбанистического и доиндустриального ландшафта, напоминающего пейзажи из легенд коренных американцев или народных сказок Оклахомы. Даже его собственное имя звучит непривычно, вокруг полузнакомые люди и непонятная местность – все сильно напоминает традиционный воображаемый пейзаж из прошлого. Тем не менее Кристофер чувствует себя обновленным и свежим, как будто «мир вдруг наполнился новыми жизненными соками». «Все как-то очень странно, – замечает он. (И эти слова, с хорошей вероятностью, произносят про себя все, кто читает Лафферти впервые.) – Как-то чуть-чуть неправильно».
Наконец мы узнаем, что Кристофер попал не в воображаемый мир, а в другое время – в «день травы», один из «особых, изобильных дней», непохожих на «обычные дни». Обычные дни называются «дни соломы». Особые дни не значатся в календарях и вообще не существуют в истории, но они достаются дорогой ценой пророкам и «людям молитвы» – те вступают в борьбу с Богом, чтобы заслужить такой день. В разных странах эти «изобильные дни, полные любви и смерти, дни, бурлящие исступлением и кровью» называются по-разному; они могут длиться целый сезон. «Никто не помнит осознанно, что проживал это время года, что был в нем», но времени этому даются имена тускловатые, вроде «бабьего лета», или «индейского лета». Лафферти обладал удивительной способностью видеть более живой и, возможно, более опасный мир, находящийся за рамками нашего мира, но каким-то образом спрятанный в нем. Эта тема часто повторяется в его прозе.
Дни травы, дни соломы[134]
1
Туман в углах, туман в голове:
День серый разбит, кровь течет по траве.
Кристофер Фокс шел по улице города. Хотя нет, это была городская дорога. Даже городская тропинка. Он шел в тумане, но туман был не снаружи, а у него в голове. Все как-то чуть-чуть странно. Как-то чуть-чуть неправильно.
Взять, например, океаны травы. Разве возможно, чтобы посреди большого, шумного (а именно такой он и был) города, прямо на главной улице колыхалась высокая трава? Что это: смутно припоминаемые отголоски эха и тени или все-таки реальные звуки и предметы? Кристоферу как будто протерли глазные яблоки неким волшебным очищающим составом, как будто даровали свыше новую способность слышать звуки и различать запахи; как будто обновилось все его тело и он дышит совсем другим воздухом. Приятно, слов нет, – но что же произошло? Почему мир вдруг наполнился новыми жизненными соками?
Кристофер не мог вспомнить, какое сегодня число, и уж точно не мог понять, который час. День серый, но не унылый, а переливающийся и жемчужный – воздух и вода источают сияние. Жемчужно-серый день с яркой алой каемкой. Как белка, которую подстрелили, и вот теперь внутри и вокруг нее, умирающей, мерцает алая кровь. Да, во всем чувствовалось легкое, приятное прикосновение смерти, кровавой смерти. И еще полнокровной жизни.
Даже собственное имя звучало для Кристофера по-другому. Он не знал, что это за город. Никогда он не видел города, в котором витрины магазинов трепещут на ветру. Вот они взлетают, развеваются, как ткань. Сворачиваются и разворачиваются, но не разбиваются. Город, как будто нарисованный на нежной замше, но куда более реальный, чем города из камня и бетона.
Он видел людей, которых вроде бы знал. Начинал говорить, но получался какой-то лепет. Решил купить газету – ведь газеты иногда сообщают информацию. Полез в карман за монетой, но обнаружил, что карманов в привычном понимании у него нет. Нашелся лишь кожаный мешочек, прикрепленный к поясу. А это что? Что еще на поясе? Закрепленная сверху и по бокам набедренная повязка. Вместо обычных брюк на Кристофере были обтягивающие лосины и набедренная повязка – так сказать, брюки-тройка. Ну-ка, а это что еще?
Рубаха на нем была из тонкой кожи. На ногах – мягкие туфли, мягче, чем домашние тапочки. Голова непокрыта, волосы заплетены двумя длинными косами и лежат на плечах. Он и раньше любил одеваться в свободном стиле, но, конечно же, не так. А как одеты остальные люди? Двух похожих одеяний не найдешь, сколько ни ищи.
Он все-таки извлек монету из мешочка на поясе. Странная монета. Не металлическая, высечена из камня, причем грубо. На одной стороне – изображение головы и передней части бизона. На другой – бизоний зад. На одной стороне написано: «Один бизон», на другой – «Возможно, немного меньше».
– И что мне делать с этой радостью? – сердито и громко вопросил Кристофер.
К нему тут же протянулась рука, и он вложил в эту руку монету. Рука принадлежала старику со сморщенной коричневой кожей. Старик в черной кожаной хламиде сидел прямо на земле в пыли.
Старик дал Кристоферу газету. Точнее, дал нечто, сделанное из кожи, но твердое, почти как доска. Там были картинки, буквы или знаки разного размера. Вдобавок тут и там торчали маленькие пучки шерсти, как будто кожу выделали халтурно.