Рафаэль Лафферти – Дни, полные любви и смерти. Лучшее (страница 75)
– Не думаю, что это переговорный пункт, – хмыкнул Кит Фокс.
– А как еще я заставила бы парней бросать монеты в мой кожаный мешок? – спросила дама. – Ну давай, любовничек, иди сюда, мы весело проведем время.
Дама была фигуристая и в целом очень милая. Кит Фокс откуда-то ее знал.
– Кто ты? – спросил он.
– В дни соломы я твоя жена, – ответила она. – Но сегодня день травы. Они случаются редко, но сколько же в них веселья! Там как-то замешаны дедушкин брат и эта его борьба.
– Дни травы, дни соломы, – сказал Кит Фокс и заключил даму в объятия. – А как насчет дней меда?
– Медовые дни? Они особенные. Мы верим, что они будут приходить чаще, если бороться лучше. В них еще больше сока, чем в днях травы. Сейчас мы устроим себе такой день.
Они устроили себе медовый день (как, впрочем, и вся нация), который длился и длился. День-Огонь (именно так звали даму в живописных лохмотьях, жену Кита Фокса в дни соломы) купила свистульку из орлиных костей и перьев и насвистывала веселые мелодии. В сопровождении шумящей толпы Кит Фокс и День-Огонь покинули город и вступили в волны зеленой буйволиной и голубой жераровой травы. Поджигали все сухое на своем пути, и за ними стелился черно-синий дым. Но земля у них под ногами не горела: для этого она была слишком зеленая.
Мужчины оседлали коней, вооружились копьями и отправились биться с бизонами: кто-то принес известие, что некоторые из животных, освоивших новое оружие, хотят обсудить, на когда бы запланировать битву. И битва была жаркой, кровь хлестала из зияющих ран ручьями. Много бойцов погибло с той и с другой стороны.
Чудак Буйвол пал в том бою. Этот огромный человек умер с воплем восторга и счастья.
– Да уж, Чудак ты Буйвол, – вздохнул один из бизонов. – Больше на человека похож.
Когда земля совсем уж хлюпала от крови, сражение завершили, чтобы продолжить в следующий день травы. Или один из следующих. Безусловно, кровавая битва – отличное занятие, но кто захочет тратить на него целый день? Есть и другие развлечения.
Кит Фокс, День-Огонь и некоторые другие поднялись повыше на холмы. Там текла река, самая быстрая и самая шумная река в мире.
– Эй, потише, – сказала ей День-Огонь. – Ты поешь не ту мелодию.
И великая река затихла. День-Огонь просвистела мелодию на костяной свистульке с перьями. И река снова зашумела, точно повторяя мотив. Эту великую реку называли Тополиный Поток.
Генри Барабан сопроводил мелодию своим ритмом. Потом все принялись танцевать танец дождя, хлынул дождь, и они насквозь промокли. Потом все танцевали танец солнца, и вышедшее солнце подсушило грязь и опалило шкуры. Тогда они начали танцевать танец облаков. Потом – танец антилопы, и пришла антилопа, принесла себя в жертву и подарила им пир. Они сплясали танец ямы, танец огня, танец змеи и танец пепла – пепел орешника по вкусу сочетается с жареной антилопой гораздо лучше, чем простая соль. Отплясали танец пира. Потом (спустя некоторое время) танец походной постели. Потом танец грома и танец горы.
Довольно жутко, подойдя к подножию горы, увидеть огромный просвет между нею и землей! Камни и осколки скал, летящие вниз, поубивали кучу народа. А с вершины рухнуло переломанное, окровавленное и обезглавленное тело.
Хелен Хайтауэр – то есть, конечно же, живописная День-Огонь – завопила:
– Голова! Голова! Голову забыли!
Послышалось грозное грохотание, гора раздраженно содрогнулась, и через секунду вниз упала окровавленная голова. Она разбилась о землю, как тыква.
– Так часто бывает, – сказала День-Огонь. – Забывают сбросить голову, так что приходится напоминать.
Падение обезглавленного тела и головы говорило о том, что на горе стало на одного пророка или одного борца меньше. А значит, у кого-то из людей появилась возможность занять его место и обрести славную смерть.
Несколько мужчин попытались подняться наверх разными способами. Сооружали башни из камней, чтобы забраться по ним, подпрыгивали высоко в воздух, стараясь ухватиться за свисающие с подножия горы корни, бросали копья с привязанными к ним лианами, в надежде, что они закрепятся в основании горы. Все это они проделывали в солнечный день, и все краски вокруг были такие яркие, что больно смотреть. Многие мужчины упали и разбились, но одному все-таки удалось взобраться наверх. Всегда найдется тот, кто способен подняться, чтобы бороться, если для него есть местечко.
И тот, кто поднялся, был… нет, нет, еще рано произносить его имя!
Все как-то очень странно. Как-то чуть-чуть правильно.
2
Что, чертежник, чертишь снова?
Дни собаки, дни соломы.
3
Таково определение, которое дает «Словарь Уэбстера». Впрочем, в «Уэбстере» вряд ли способны признать, что не знают значения того или иного слова или выражения. А это как раз такой случай.
Есть периоды, дни, часы, минуты, которых никто непосредственно не запоминает. Они попросту не учитываются в совокупности проходящего времени. Лишь с помощью самых изощренных методов можно обнаружить эти временны́е интервалы.
Кроме четырех всем известных, есть дополнительные времена года. Никто не знает, куда их вписать, для них попросту нет места; и никто не помнит осознанно, что проживал это время года, что был в нем. И все же у таких сезонов-отщепенцев есть имена, избежавшие забвения. Имя одного из них – бабье лето. Или индейское лето.
(«Почему у индейцев не может быть своего собственного лета в летний сезон, как у всех нас?» – вопрошает высокий голос, в котором звучат нотки раздражения. Никаких повышенных тонов – это просто высокий голос.)
Впрочем, отставим лирическое отступление. Вернемся к этой теме позже.
Кристофер Фокс шел по улице города. Все было как-то очень ровно, очень аккуратно. Как-то чуть-чуть неправильно в своей правильности.
Мир, очищенный, отмытый и натертый до блеска. Чисто выбритый, аккуратно постриженный и причесанный. Гладкий и сладкий. Ага, возможно, неправильность заключалась в последней характеристике, если только в совершенстве может быть что-то неправильное. Все звуки и цвета приглушенные (признанные наилучшими для здоровья нервной системы). На мгновение Кристоферу захотелось увидеть кричащий цвет, услышать оглушающий звук. Но он тут же подавил это желание. В конце концов, он женат на Хелен Хайтауэр, а ее частенько критикуют за экзальтированность и чрезмерную яркость.
Кристофер купил газету в автомате на углу, обратил внимание на дату – день в мае. У него возникло смутное ощущение, что с днем что-то когда-то было не так, но вместе с тем название месяца возражений не вызывало. Он вошел в «Норт-Парагон брекфаст-клуб». Именно здесь состоится симпозиум, который продлится до поздней ночи и будет проходить на нескольких площадках. Симпозиум посвящен многогранной теме под названием «Пространственные и временны́е базисы интегрированного мира с экскурсом в возможную реальность, их взаимосвязь с мировым бессознательным и терапевтической амнезией с учетом необходимости веры в стратификацию миров и исследований орологических мотивов в связи с очевидным возникновением одновременных дней». Предмет был бы волнующим, если бы волнение не стало одной из тех вещей, которую записали в нежелательные и приглушили.
Чак Бойвол был уже в клубе, а с ним – Адриан Гор и Остер Лист.
– Я сделал заказ, Кристофер, – сказал Бойвол. – Это утка-пеганка. Надеюсь, вам понравится. Ее готовят минимум на четыре персоны. «Мы же не можем перебить всех уток в Европе» – так они говорят.
– Отлично, – кивнул Кристофер и, нервничая, оглядел троицу приятелей. Безусловно, они ему чем-то знакомы.
Разрази его гром горы! Ну еще бы, ведь он работает с этими людьми, каждый день видится с ними на протяжении нескольких лет. Но нет, нет, его острый ум подсказывал, что он знает их с другой стороны, не такой очевидной. Он взглянул на газету, которую только что купил в автомате. Что-то быстрое, как язык пламени, пробежало по первой странице – и мгновенно исчезло. Возможно, огненные буквы, говорящие: «Хочешь День, мой сладкий? Тогда звони…» Нет, невозможно. На первой странице под заголовком стояла дата: «День в мае». И все? А какое число?
– Какой сегодня день? – спросил Кристофер.
– Восьмое мая, конечно, – ответил Адриан. – У тебя же в руке сегодняшний «Джорнал», почему ты спрашиваешь?
Да, теперь Кристофер видел, что там четко напечатано «8 мая». Никаких глупостей вроде «День в мае» и уж тем более «День, мой сладкий?».
В клуб вбежали дети диковатого вида.
– Соломенные люди! Соломенные люди! – кричали они, тыкая пальцами в четверку приятелей. – Соломенные люди!
Они еще немного попрыгали вокруг джентльменов, совершили несколько экстравагантных действий, которые, впрочем, вскоре были забыты. Дети покинули клуб. Или просто исчезли.
– С чего это они? – недоумевал Адриан. – Почему они нас так называли, зачем прыгали вокруг нас?
– Кто? Кто нас называл, кто прыгал? – с еще большим недоумением спросил Остер.
– Не знаю, – язвительно произнес Адриан. – Кажется, здесь кто-то был, что-то говорил и прыгал.
– Ты с ума сошел, Адриан, – укорил его Остер. – Никого здесь не было.
– Соломенные люди, – тихо проговорил Кристофер Фокс. – Теперь я вспомнил эти слова. Проснувшись утром, пытался вспомнить, но не мог. Я думал, это ключ ко сну, который все ускользает, как бы я ни пытался его удержать. Теперь у меня есть ключ, но он не подходит ни к одной двери. Сон ускользнул навсегда.