Рафаэль Лафферти – Дни, полные любви и смерти. Лучшее (страница 61)

– Ой, как я нервничаю. Я гибну. Я кончаюсь. Я кукожусь. Того и гляди конфуз выйдет – вот как я нервничаю.

– Расскажите о своей беде, мой друг. Я здесь для того, чтобы помогать всем, кому требуется помощь.

– Ой! Ай! Конфуз все-таки вышел! Говорю же, я страшно разнервничался!

Долькус обильно помочился на пол и, смеясь, выбежал из клиники.

Смех, визг, пронзительный хохот – будто мясо с костей сцарапывают. (Он мог бы и вспомнить, что долькусы не мочатся, у них только твердые выделения.) Хохот, улюлюканье! Долькус вылил на пол пакет зеленой воды из болота кольмулы. От такой вони даже у инопланетян перехватывало дыхание и смех их делался едко-зеленый.

Ничего не попишешь – в приемной дожидались несколько пациентов с реальными, пусть и мелкими, недомоганиями, а прочие были шутники. Вошел арктос и… (Стоп, стоп! Такие шутки не для человеческих ушей. Даже сабула и офита залились краской смущения. О подобной шутке можно рассказать только арктосу же.) А другой долькус…

Шутники, насмешники. Обычное утро в клинике.

Человек делает все, что может, ради общности, которая гораздо выше его собственного «я». В случае дох-доктора Драги это означало пожертвовать очень и очень многим. Но тот, кто работает со странными созданиями, не вправе ожидать адекватного материального вознаграждения или комфортной обстановки. А дох-доктор был искренне предан своему делу.

Он жил без тревог, в простоте и гармонии; радостно довольствовался малым, всегда был полон энтузиазма и преданности коллективному существованию. Он обитал в домиках, сплетенных из гиолач-травы аккуратным двойным спуском. В каждом домике доктор проводил не больше недели, после чего сжигал его, а пепел развеивал. Один горький шарик из пепла он клал на язык как символ мимолетности преходящего и радости обновления. Жизнь в домике становилась скучной рутиной уже через неделю. А гиолач-трава, сплетенная в косички, должна простоять семь дней, чтобы хорошо гореть. Таким образом домики сами устанавливали ритм жизни. Полдня на постройку, семь дней на проживание, полдня на ритуал сожжения и рассеивания пепла и, наконец, ночь обновления под спейр-небом.

Питался доктор плодами райби, иньюена, юлла и пиоры, когда для них был сезон. А девять дней межсезонья не ел ничего. Одежду он шил из растения колг, бумагой ему служили листья пейлми, печатное устройство заправлял соком растения бьюеф, а для резки бумаги приспособил камень слинн. Все, что ему требовалось, он брал у природы. Никогда не использовал выращенное на обработанной земле и ничего не просил у инопланетных аборигенов – бедный миссионер, преданный своему делу.

Он сложил в штабель перед клиникой те из пожитков, что ему еще понадобятся, а послушница Мойра П. Т. де Ш. унесла часть из них в свой гиолач-домик, где они будут храниться до завтрашнего утра. Потом дох-доктор традиционно предал огню клинику, а через несколько минут и свой домик. Все это было символом большого ностоса – обновления. Дох-доктор нараспев прочел великие рапсодии. К нему подходили другие люди и декламировали вместе с ним.

– Да не умрет малейшее волоконце гиолач-травы, – речитативом произносил он, – да обнимет их всечисленно и немедленно жизнь более славная и нераздельная. Да станут пеплы вратами, а каждый пепел – свят. Да вольется все в единство, которое выше собственного «я». Да не умрет ни щепка половицы из гивиса, да не умрет ни комок растрескавшейся глины, да не умрет ни клещ, ни вошь в плетеньи. Да вольется все в единство, которое выше собственного «я».

Он жег, развеивал и декламировал, он положил на язык шарик горького пепла. И опосредованно испытал чувство великого единения. Он съел святой иньюен и святой юлл. А когда с домом и клиникой было покончено, когда наступила обновляющая ночь, бездомный лег на траву и под спейр-небом уснул безмятежным сном.

Наутро доктор приступил к сооружению новой клиники и дома.

– Это последние здания в моей жизни, – сказал он себе.

Отрадная весть на его счет состояла в том, что он умирал и что ему позволят уйти коротким путем. Поэтому он строил очень аккуратно, соблюдая ритуал последней постройки. И заделывал щели в обоих домах особой глиной уир, которая придает пеплу особую горечь.

Краг-шестнадцать прикатился, когда дох-доктор еще строил свою последнюю клинику, и сфайрикос помог ему со строительством, а тем временем они обсуждали случай страдающей ножки. Орудуя ложноножками, Краг-шестнадцать необычайно быстро плел косички из травы – десять или даже сто одновременно, толстых, тонких, какие требовались, и все с завидной скоростью. В плетении косичек ему не было равных.

– Забытая ножка все еще страдает? – спросил дох-доктор Драга.

– Еще как! У нее истерика, она охвачена ужасом. А я даже не знаю, где она, и она тоже не знает, а откуда я все это знаю – вообще загадка. А вы уже придумали, как нам помочь? Мне и ей?

– Нет, к сожалению.

– В справочниках ничего нет?

– Ничего, что можно отождествить с вашим случаем.

– Какие-нибудь похожие истории?

– Знаете, Краг-шестнадцать… пожалуй, все-таки есть сходный случай. Правда, вам это не поможет. И мне тоже.

– Это очень плохо, дох-доктор. Что ж, буду с этим жить. А маленькая ножка в итоге с этим умрет. Прав ли я, предполагая, что ваш случай чем-то похож на мой?

– Нет. Мой больше похож на случай вашей потерявшейся ножки.

– Что ж, буду делать что могу, для себя и для нее. Вернусь к старому средству, нашему волшебному бальзаму. Хотя мерцающей смазки на мне и так уже чересчур много…

– Как и на мне, Краг-шестнадцать, в некотором смысле.

– Раньше я стыдился своей болезни, скрывал ее. Но после встречи с вами решил поговорить с приятелями. И у меня появилась надежда. Надо было мне раскрыть мой большой базу раньше.

– У сфайрикои нет базу.

– Это бородатая шутка, дох-док. Вот что я решил. Поскольку моя собственная смазка работает неудовлетворительно, я хочу попробовать специальный вид бальзама.

– Специальный вид? Очень интересно, Краг-шестнадцать. Знаете, мой собственный бальзам, кажется, совсем потерял эффективность.

– У меня есть подруга, дох-док. Или друг. Как правильно назвать? Она четверного типа относительно моего пятерного. Эта особа, хоть и неразборчива в связях, – мастер своего дела и специальный бальзам выделяет в изобилии.

– Боюсь, мне он не подойдет, Краг-шестнадцать. Но возможно, для вас это выход. Ведь бальзам специальный? Он растворяет все-все, даже возражения?

– Это самый особенный из всех бальзамов, дох-док. Он растворяет абсолютно все. Надеюсь, он проникнет к моей забытой ножке, где бы та ни скрывалась, и погрузит ее в добрый вечный сон. Ножка будет знать, что это она спит, и перестанет меня мучить.

– Если б я не… э-э… прекращал практику, Краг-шестнадцать, я бы раздобыл немного такого бальзама и поэкспериментировал. Как зовут эту четверную особу?

– Торчи-двенадцать.

– Да, я слышал о ней.

Все знали, что идет последняя неделя жизни дох-доктора, и каждый стремился сделать его отрадность еще отраднее. Утренние шутники превзошли самих себя, особенно арктосы. В конце концов доктор умирал от их болезни, которая для самих арктосов не смертельна. Шутники веселились в клинике напропалую, и у дох-доктора зародилось малодушное ощущение, что жизнь все-таки предпочтительнее смерти.

Он так и не достиг правильного душевного настроя, это было заметно с первого взгляда. Мирской священник Мигма П. Т. де Ш. пришел наставить его на путь истинный.

– Великая общность, куда вы держите путь, дох-доктор, – вещал священник, – это счастливое единство, и оно выше любого собственного «я».

– Да, знаю, но вы перебарщиваете. Меня учили всему этому с раннего детства. И я смирился.

– Смирились? Но вы должны быть в восторге! Собственное «я», безусловно, погибнет, но оно продолжит существовать как составная частичка эволюционирующего единства, точно так же, как дождевая капля живет в океане.

– Верно, Мигма. Но разве капля не может сохранять память о том времени, когда была облаком, или о том, как падала дождем, струилась ручьем? Разве капля не может сказать: «В этом океане чертовски много соли! Я в нем потерялась».

– Нет, не может. Потому что капля жаждет потеряться. Единственная цель существования – закончить существовать. В эволюционирующем единстве не может быть слишком много соли. Ничего не может быть слишком много. Все сливается в гармонии единства. Соль и сера становятся единым неразличающимся. Потроха и дух сплавляются воедино. Благословенно забвение в схлопывающейся общности.

– Мне все это до одного места, мирской священник. Я устал.

– До одного места? Не вполне понял это выражение, дох-доктор, но уверен, оно здесь очень кстати. Вы правы, дох-доктор, все в одном месте: животные, люди, скалы, трава, миры, осы. Все стирается с лица земли и попадает в огромное – могу я добавить этот эпитет? – огромное одно место!

– Боюсь, ваш эпитет здесь очень кстати.

– Это великая квинтэссенция, отрадная кончина индивидуальности и памяти, это единение живых и мертвых в великом аморфизме. Это…

– Это древний-предревний бальзам, который больше не мерцает, – печально закончил дох-доктор. – Как там говорится в старой пословице? «Если смазка стала липкой, вперед не двинешься – обязательно приклеишься».

Нет, не было у дох-доктора правильного настроя, а значит, окружающим следовало настроить его в принудительном порядке. Но время поджимало, час смерти уже назначен. И все боялись, что дох-доктор недостаточно потерян. К отрадному событию он подходил как-то невесело.