Рафаэль Лафферти – Дни, полные любви и смерти. Лучшее (страница 60)
Нет, я справился. У меня замечательная дочь, и я не против того, чтобы сойти с дистанции, потому что, во-первых, участвовал в появлении дочери на свет, а во-вторых, написал несколько книг, которые, возможно, люди будут читать и после моей смерти. Так что у меня все в порядке.
Но этот всплеск осознания собственной бренности, случившийся со мной в двадцать девять лет, повторяется снова и снова, правда чуть-чуть иначе. Я не боюсь умереть. Мне только жаль, что существовать я больше не буду. Мне нравится жить. Жизнь – милейшая штука. Я уверен, что после смерти этот вопрос перестанет меня тревожить (ведь не тревожился же я, что не существую, до своего рождения?), но сейчас я как-то к этому не готов. Просто я так много сделал для того, чтобы обрести ощущение себя, окружающего мира, людей. Я же не смогу забрать все это с собой, верно? Вот в чем беда, скажу я вам.
Наверное, с моей стороны это эгоизм, но я не стану себя в нем винить. Возможно, перед самым концом он мне не поможет, но, пока я жив, пусть будет так.
Как я уже говорил, эта моя короткая история – в тему рассказа «Старая забытая ножка». Рассказ, который и радует меня, и печалит. Радует потому, что Лафферти явно меня понимает. Печалит потому, что… ну да. Забвение ждет, верно?
Ладно. Пусть дождется (рано или поздно). Но до тех пор – я здесь, чуваки. И мне это нравится.
Старая забытая ножка[122]
– Дох-доктор, к вам сфайрикос! – радостно воскликнула послушница Мойра П. Т. де Ш. – Настоящий сферический инопланетянин. Таких пациентов у вас еще не было, если, конечно, он не обманщик. Уверена, он отвлечет вас от мыслей… э-э-э… об отрадной вести на ваш счет. Каждому дох-доктору полезно иногда принять необычного пациента.
– Спасибо, послушница. Пригласите его, ее, четверного, пятерного, или кто он там на самом деле. Вы правы, у меня пока еще не было пациента-сфайрикоса, да к тому же не обманщика. Сомневаюсь, что этот не обманщик, но в любом случае встреча с ним доставит мне удовольствие.
Сфайрикос вкатился – или втолкал себя – в клинику. Крупный экземпляр: либо взрослая особь, либо упитанный ребенок. Он перекатывал себя, выпуская и втягивая ложноножки. И еще он широко улыбался, этот большой эластичный полупрозрачный шар с быстро меняющейся окраской.
– Привет, дох-доктор, – бодро сказал он. – Во-первых, мы слышали об отрадной вести на ваш счет, так что хочу выразить сочувствие от себя лично и от лица моих друзей, которые не умеют говорить сами. И во-вторых, у меня болезнь, которую вы, возможно, умеете лечить.
– Но сфайрикои не болеют, – заметил дох-доктор Драги, следуя врачебному долгу.
Как доктор понял, что круглое существо широко улыбается? Из-за быстро меняющихся оттенков на поверхности шара: это были цвета улыбки.
– У меня болезнь головы, а не тела, – сообщил сфайрикос.
– У сфайрикои нет голов, друг мой.
– Тогда это болезнь другого места, которое называется как-то иначе, дох-доктор. Но что-то во мне страдает. Потому я и пришел к вам, к дох-доктору. У меня болезнь в моем дохе.
– А вот это вряд ли. Сфайрикои идеально сбалансированы, у каждого внутри упорядоченная система, ваш организм сам себя регулирует, потому что наделен жизненно важной способностью решать любые проблемы и лечить любые недуги. Как ваше имя?
– Краг-шестнадцать. Это означает, что я шестнадцатый сын Крага. Шестнадцатый пятерной, конечно. Дох-доктор, у меня боль не во всем теле, а только в одной давно позабытой части.
– Но у сфайрикои нет частей тела. Вы цельные и неделимые. Откуда у вас возьмутся части тела?
– Я про ложноножку. Очень давно, еще в детстве, я выпустил ее и, как обычно, сразу втянул назад. Теперь она плачет, потому что хочет обрести прежнюю форму. Она всегда меня беспокоила, но в последнее время ведет себя невыносимо. Все время стонет, кричит…
– Разве не те же самые ножки используются повторно?
– Нет, не те же. Разве та же самая вода бежит в ручье мимо одного и того же дерева? Нет. Мы выпускаем ножки и втягиваем их обратно. Потом выпускаем снова, и так миллионы раз. И они никогда не те же самые. Они вообще лишены индивидуальности. Но эта кричит, чтобы ей вернули прежнюю форму, и она такая назойливая! Дох-доктор, как это возможно? В ней нет ни одной молекулы из тех, что были в моем детстве, ничего от той ложноножки, которая давным-давно втянулась, ее частицы вошли в состав других ложноножек. А может, и частиц-то тех уже не существует! Эта ножка абсорбирована миллионы раз. Но она кричит! И не дает мне покоя!
– Возможно, ваша проблема носит физический или механический характер. Например, ложноножка втянулась не до конца. Или возникло что-то вроде грыжи, а вы неправильно интерпретируете симптомы. В таком случае вам лучше обратиться к вашему врачу. Насколько я знаю, у сфайрикои такой есть.
– Дох-док, этот древний чудак вряд ли поможет. Наши ложноножки всегда отлично втягиваются. Нас покрывает мерцающая смазка. Она составляет до трети нашей массы. Когда нужно больше, мы вырабатываем дополнительное количество или выпрашиваем у четверных – они делают ее изумительно. Смазка действует как универсальный бальзам, снимает боль от любых ран. Именно из-за нее мы круглые, как шары. Вы тоже должны ее испробовать, дох-док. Но одна маленькая нога во мне, которая давным-давно растворилась, все протестует и протестует. О, этот ее визг! И эти ужасные сны!
– Но сфайрикои не спят и не видят снов.
– Вы правы, дох-док. Но моя старая забытая нога определенно их видит – шумные и путаные.
Теперь сфайрикос не улыбался, а встревоженно перекатывался по кабинету. Как дох-доктор узнал, что сфайрикос встревожен? По игре оттенков на его поверхности: это были цвета тревоги.
– Краг-шестнадцать, я должен изучить ваш случай, – сказал дох-доктор. – Посмотрю, нет ли на него ссылок в справочниках, хотя почти уверен, что нет. Поищу похожие истории болезней. В общем, сделаю что в моих силах. Можете прийти завтра в это же время?
– Я приду, дох-док. – Краг-шестнадцать вздохнул. – Сил моих больше нет терпеть. Исчезнувшая малютка так плачет, так дрожит…
Существо выкатилось – или вытолкало себя – из клиники, выпуская и втягивая ложноножки. Маленькие толкатели вырастали из тягучей поверхности, потом втягивались и полностью в ней растворялись. Упавшая в пруд капля дождя оставляет след более заметный, чем исчезнувшая ложноножка сфайрикоса.
И все же давным-давно, когда Краг-шестнадцать еще был ребенком, одна из его ложноножек исчезла не полностью.
– В очереди несколько шутников, – доложила минуту спустя послушница Мойра П. Т. де Ш. – И вероятно, два-три настоящих пациента. Точнее не скажу.
– Еще один сфайрикос? – Дох-доктор внезапно ощутил беспокойство.
– Конечно нет. Сегодняшний сфайрикос – первый и последний на моей памяти. Интересно, какие у него могут быть болезни, ведь они же не болеют. Нет, остальные в очереди – другие виды. Привычный утренний набор.
Что ж, не считая визита сфайрикоса, в клинике было обычное утро. В очереди чуть больше десятка посетителей, и минимум половина из них – шутники. Как и всегда.
Вошла поджарая пустоголовая сабула неопределенного пола и возраста. По клинике разнеслось… пожалуй, хихиканье? Да, из всех человеческих и нечеловеческих способов изъяснения, будь то посредством звука, цвета, радиолуча или осмерхетора, на ум приходит именно оно. Хихиканье звучало совсем близко, на расстоянии вытянутой руки, хоть и лежало за порогом осознанного восприятия.
– У меня ужасно болят зубы, – визжала сабула в крайне высоком регистре, и дох-доктору пришлось включить специальный прибор, чтобы услышать ее речь. – Одно мучение! Хочется отрезать себе голову. Дох-доктор, у вас есть отрезатель голов?
– Позвольте взглянуть на ваши зубы. – Дох-доктор едва сдерживал раздражение.
– Один зуб прыгает вверх-вниз шипастой подошвой, – визжала сабула. – Второй колет десны ядовитой иглой. Третий кромсает, как тупая пила. Еще один обжигает, словно жаркое пламя!
– Позвольте взглянуть на ваши зубы! – сурово повторил дох-доктор.
– А другой сверлит дырки и закладывает в них маленькие тротиловые шашки. – Голос сабулы поднялся на тон выше. – Потом подрывает и… О-о-ох! Вот опять!
– Позвольте взглянуть на ваши зубы!!!
– Пи-и-иф! – взвизгнула сабула.
Зубы посыпались на пол – полбушеля зубов, десять тысяч зубов – и разлетелись в разные стороны.
– Пи-и-иф! – еще раз взвизгнула сабула и выбежала из клиники.
Хихиканье? (Он мог бы и вспомнить, что у сабулы нет зубов.) Хихиканье? Скорее уж ржание обезумевших лошадей. Треск отбойного молотка – рев долькуса. Истерический смех офиты. (На самом деле разлетелось полбушеля мелких зловонных моллюсков, уже полуразложившихся.) Надрывный гогот арктоса. (Теперь клиника пришла в негодность. Но это не важно. Ночью он сожжет ее и завтра построит новую.)
Шутники, насмешники, они его разыгрывали. Может, от этого им и вправду становилось легче.
– У меня беда, – начал юный долькус, – но я не могу о ней рассказать, потому что нервничаю! Как подумаю, что должен о ней рассказать дох-доку, так совсем с ума схожу.
– Не волнуйтесь, – мягко произнес дох-доктор, мысленно готовясь к худшему. – Расскажите о своей беде так, как считаете нужным. Мое призвание – помогать тем, у кого проблемы со здоровьем, какими бы они ни были. Рассказывайте.