Рафаэль Лафферти – Дни, полные любви и смерти. Лучшее (страница 50)

– Да нет же, вовсе не наркотик! – протестующе произнесла Велкин. – Это освобождение! Это сокрушение мира! Это абсолютная высота! Это полет и сама отрешенность! Это венец всего! Это высокое искусство.

– Хорошо, девушка, это искусство. Это самое высшее и самое низшее из всего созданного.

– Да нет же, – снова запротестовала Велкин, – не из созданного. Не из рожденного и не из сделанного. Я бы такого не вынесла. Это наилучшее из несозданного.

– Вот, бери, – проворчал продавец Неба, – и ступай с миром. Что-то живот у меня крутит…

– Иду! – воскликнула Велкин. – Но обещаю вернуться много-много раз!

– Не вернешься. За Небом не возвращаются много раз. Вот и ты больше не вернешься. Хотя нет, может, еще разок. Да, пожалуй, еще разок.

На следующее утро они снова поднялись в Небо. Их последнее утро. Ну зачем говорить, что это утро последнее? Потому что время для них исчезнет. Будет последний бесконечный день, который не прервет ничто.

Они поднялись на самолете «Бессмертный орел», некогда носившем имя «Сорокопут». За ночь он перекрасился и написал на себе новое имя и символы, часть из которых сразу и не понять. «Бессмертный орел» всосал Небо через топливопровод, ухмыльнулся, взревел и пошел на взлет.

О, Небесный Иерусалим! Как он пошел!

Все они, без сомнения, достигли совершенства, и Небо им никогда больше не потребуется. Теперь они сами были Небо.

– Мир такой крошечный! – зазвенел голос Велкин. – Городки – как мушиные пятнышки, а мегаполисы – как мухи.

– Экая несправедливость! – возмутился Икар. – Муха – низшее существо, а такое возвышенное имя носит.

– Это я мигом исправлю, – пропела Велкин. – Повелеваю всем мухам: сдохните!

И все мухи сдохли.

– Вот уж не думал, что ты сумеешь, – удивился Джозеф Алдзарси. – Что ж, несправедливость устранена. Теперь благородное имя Мух наше. Нет больше Мух, кроме нас!

Все пятеро, включая пилота Рональда Колибри, покинули борт «Бессмертного орла», на этот раз без парашютов.

– Ты как, справишься один? – спросил Рональд у покачивающегося с крыла на крыло самолета.

– А то! – кивнул кукурузник. – Я, кажется, знаю, где тут другие «Бессмертные орлы» летают. Найду себе пару, совьем гнездо…

Было безоблачно, а может, они теперь видели сквозь облака. А может, из-за того, что Земля превратилась в крошечный шарик, облака вокруг нее стали несущественными. Чистый свет лился со всех сторон: солнце тоже стало несущественным и утратило свою главную функцию источника света. Осталось чистое стремительное движение, не привязанное к пространству. Двигаясь стремительно, они никуда не перемещались – они и так были везде, в сверхзаряженном центре всего.

Чистый обжигающий холод. Чистая безмятежность. Нечистая гиперпространственная страсть Карла, а затем их общая страсть – но хотя бы чисто необузданная. И во всем – ошеломляющая красота, спаянная со вздыбленным, как скалы, уродством, рождающим чистый экстаз.

Велкин Алауда превратилась в мифическое существо с кувшинками в волосах. И вовсе не обязательно говорить, что было в волосах у Джозефа Алдзарси. Миллион лет или миллиард – одно вечно длящееся мгновение!

Но никакого однообразия, нет! Спектакли! Живые картины! Декорации! Сцены возникали на неуловимый миг – или возникали навсегда. Целые миры, созревшие в беременной пустоте: не только сферические, но и додекасферические, и гораздо более сложной формы. Не какие-то там жалкие детские семь цветов, а семь в седьмой степени и еще раз в седьмой – вот сколько!

Ясные звезды, такие живые в ярком свете. Вы, видевшие звезды лишь в темноте, лучше молчите – вы ничего не видели! Астероиды, которые они глотали, как соленый арахис, ибо все трансформировались теперь в гигантов. Галактики как стада буйных слонов. Мосты протягивались через пространство, такие длинные, что оба их конца исчезали за сверхсветовой границей. Чистейшие водопады, как по валунам, сбегали по скоплениям галактик.

Неумело забавляясь с одним из таких потоков, Велкин случайно погасила Солнце.

– Да и фиг с ним! – успокоил ее Икар. – По земным меркам минуло то ли миллион, то ли миллиард лет, и Солнце все равно уже тускнело. И ты всегда можешь сделать другое.

Карл Флигер метал грозовые молнии в миллионы парсеков длиной и пытался ими, как хлыстом, подцеплять скопления галактик.

– А вы уверены, что наше время не вышло? – спросила Велкин с некоторым опасением.

– Время вышло само для себя, но к нам это не имеет отношения, – объяснил Джозеф. – Время – всего лишь метод подсчета чисел. Причем неэффективный, потому что числа, во-первых, ограниченны, а во-вторых, счетовод неминуемо скончается, дойдя до конца серии. Один лишь этот аргумент доказывает бессмысленность подобной математической системы; зачем вообще ее учат?

– Значит, нам ничто не угрожает? – Велкин хотела определенности.

– Нет, разве что внутри времени, но мы-то вне его. Ничто не может воздействовать на нас, кроме как в пространстве, а мы – вне пространства. Прекрати, Карл! То, что ты делаешь, называется содомией…

– У меня в одном из внутренних пространств червь, и он меня беспокоит, – пожаловался пилот Рональд Колибри. – Он очень шустрый.

– Нет-нет, это невозможно. Ничто не может нам навредить, – уверенно повторил Джозеф.

– У меня тоже червь во внутреннем пространстве, только более глубоком, – сообщил Икар. – Это не в голове, не в сердце, не в кишечнике. Может, мое внутреннее пространство всегда было вне общего пространства? Мой червь не грызет меня, но он шевелится. Может, это просто усталость оттого, что я вне досягаемости чего бы то ни было?

– Откуда эти сомнения, друг мой? – проворчал Джозеф. – У тебя их не было мгновение назад, у тебя их не было десять миллионов лет назад. Так откуда они сейчас, когда нет никакого «сейчас»?

– Ну, что до этого… – протянул Икар (и миллион лет минул), – хотелось бы взглянуть на один объект из моего прошлого… – (и минул еще один миллион лет), – он называется «мир».

– Ну так удовлетвори любопытство, – посоветовал Карл. – Или не знаешь, как сотворить мир?

– Знаю, но будет ли он тем же?

– Постараешься – будет. Он будет таким, каким ты его сделаешь.

И Икар Райли сотворил мир. Но он не слишком старался, и мир получился не совсем таким, как раньше, хоть и похожим.

– Хочу посмотреть, осталось ли там кое-что из моего, – заявила Велкин. – Подвинь-ка его поближе.

– Вряд ли там будет что-то из твоего, – сказал Джозеф. – Вспомни, сколько миллиардов лет прошло.

– Оно будет там, если я помещу его туда, – возразил Икар.

– К тому же ты не сможешь пододвинуть мир ближе. Дистанции теперь бесконечны, – добавил Карл.

– Зато могу подстроить фокусное расстояние, – опять возразил Икар и так и сделал.

Мир неизмеримо приблизился.

– Мир помнит нас, как щенок – хозяина, – сказала Велкин. – Смотрите, он прыгает на нас.

– Скорее, как лев, который хочет добраться до охотника, забравшегося на дерево подальше от когтей, – проворчал Икар, предчувствуя недоброе. – Но мы-то не на дереве.

– До нас ему не дотянуться, как ни старайся, – парировала Велкин. – Пора спускаться.

(«И наклонили они небеса и сошли».)

Очень странная вещь приключилась с Рональдом Колибри, когда он коснулся земли. Казалось, у него начался припадок. Его лицо обмякло, на нем отразились боль и ужас. На призывы он не отвечал.

– Рональд, что случилось? Не молчи! – отчаянно молила Велкин. – Ой, что это с ним? Кто-нибудь, помогите!

Тут с пилотом стало происходить совсем уж невероятное. Он начал складываться и разрушаться, снизу вверх. Кости медленно лопались и протыкали кожу изнутри, внутренности вылетали наружу. Рональд сплющивался. Дробился. Расплескивался. Разве возможно, чтобы человек расплескивался?

Затем приступ настиг Карла Флигера: та же вялость и ужас на лице, то же складывание и разрушение снизу вверх – такая же отвратительная последовательность.

Следующим в состояние разрушения вошел ничего не понимающий Джозеф Алдзарси.

– Икар, что с ними происходит?! – кричала Велкин. – И что это за звук – долгий громкий «бу-у-ум»?

– Они мертвы. Как это возможно? – оторопело бормотал дрожащий Икар. – Ведь смерть – во времени, а мы вне его.

Но и он испытал на себе неумолимую поступь времени, когда соприкоснулся с землей, разрушаясь и растекаясь еще отвратительнее, чем остальные.

И Велкин тоже коснулась земли, врезалась в нее… и что потом?

Она услышала звук – долгий громкий «бу-у-ум».

(Прошло еще миллион лет, а может быть, несколько недель.)

Трясущаяся старуха на костылях ковыляла по темным проходам в глубине «Скал». Слишком старая, чтобы быть Велкин Алауда, но не слишком старая для Велкин, прожившей миллионы лет вне времени.

Нет, она не погибла. Она же была легче остальных. К тому же она дважды проделывала это и не получила ни единой царапины. Но это было еще до того, как она познала страх.

Естественно, ей сказали, что ходить она больше не сможет. И вот самым неестественным образом она ковыляет на костылях, влекомая запахом плесени, эхом и сыростью, в абсолютной темноте, туда, где маленькие создания неправильной формы источают неверный свет. Она хочет лишь одного, без чего не может жить.

– Неба для старой разбитой карги! Неба пакетик, спаси, помоги! – проскрипела Велкин старушечьим голосом; но ответом было лишь эхо.

Разве продавец Неба должен жить вечно?