Рафаэль Лафферти – Дни, полные любви и смерти. Лучшее (страница 49)

– О да, это очень важно, – произнес Джозеф многозначительно, как типичный человек на Небе. – Пока наше собственное пространство искривлено и замкнуто, мир должен оставаться плоским или вогнутым. Нельзя позволить ему выгнуть спину – это опасно. Пока он плоский и презренный, разбиться о него невозможно.

– Как быстро мы упадем, если позволим времени течь в его собственном ритме? Или в нашем? – спросила Велкин.

– Гефест однажды падал весь день, – сказал Икар Райли. – А тогда дни были не чета нынешним…

Слегка окосевший Карл Флигер вынырнул из глубин внутренней сексуальной страсти, которую часто испытывал во время дайвинга. Икар Райли словно надышался веселящим газом – явный признак того, что Небо отпускает. Джозеф Алдзарси ощутил холодный ветерок спиной и серию отрывистых коротких предчувствий.

– Мы не совершенны, – заявил Джозеф. – Но может, завтра или послезавтра станем такими. До цели рукой подать, и мы выигрываем раунд за раундом. Давайте отбросим легкомыслие, чтобы не упустить сегодняшнюю победу. Земля выгибает старую спину, так что приготовьтесь! Пора, парни!

Четверо (или, возможно, только трое) дернули за кольца. Парашюты вышелушились из рюкзаков, распустились и рванули стропы. Во время беседы скайдайверы держались рядом, пучком. Но на подходе к земле их разбросало на пятьсот ярдов.

Приземлившись, они снова собрались вместе и сложили парашюты. Дайвинг закончился.

– Велкин, как ты сумела так быстро сложить парашют? – Икар смотрел с подозрением.

– Я не знаю.

– Ты же самая медлительная и неаккуратная из нас, и твой парашют каждый раз приходится переукладывать. К тому же ты приземлилась последней. Как ты умудрилась сложить парашют раньше всех? Да еще так безупречно! И выглядит как моя укладка. Именно так я его тебе вчера и сложил.

– Икар, не знаю. Ой, кажется, я поднимусь еще раз, честное слово…

– Нет, Велкин, для одного утра достаточно. А ты точно раскрывала парашют?

– Я не знаю.

На следующее утро, приняв Неба по полной, они снова поднялись в небо. Маленький самолет по имени «Сорокопут» взлетел так, как ни один самолет до этого, – вверх, сквозь Бурю. Затянутая грозовыми облаками Земля съежилась до горошинки драже.

– Сейчас мы сыграем с ней шутку, – объявила Велкин. – Когда ты на Небе, это можно сделать с чем угодно, и шутка будет явью. Я скажу, что горошина, которая была нашим миром, – ничто, пустяк. Смотрите, она исчезла! Потом я выберу другую горошину, вон ту, например, и назову ее миром. И теперь именно в этот мир мы спустимся. Я поменяла один мир на другой, и он не знает, что с ним случилось.

– И все же он встревожен, – сказал Джозеф Алдзарси, раздувая ноздри. – Ты его взволновала. Неудивительно, что у него приступ неуверенности.

Они поднялись на миллион футов над землей. Альтиметр не был рассчитан на такую высоту, но пилот Рональд Колибри приписал мелком несколько нулей на шкале, и теперь показания соответствовали действительности. Велкин вышла наружу. Карл, Икар и Джозеф последовали за ней. Пилот Рональд Колибри тоже вышел, но вспомнил о своих обязанностях и вернулся в самолет.

На огромной высоте нет голубизны, кругом все черное и звездное. Из-за низкой температуры пространство испещрено трещинами и провалами.

Они спикировали на полмиллиона футов за долю секунды и с хохотом вышли из пике. Прыжок взбодрил, мир заиграл новыми красками. Они топали по облакам, и те отзывались звоном, как мерзлый грунт. То была родина инея, снежинок и зеркального льда. Здесь обитали творец погоды и сын его – ветер.

Они вошли в пещеру изо льда, смешанного с моренными отложениями, и нашли там вырезанные из оленьего рога топорики, а также кости хемициона[97] и угли, еще тлеющие. Ветры носились стаями – охотились в глубоких ущельях меж холодных фортовых[98] облаков, встречающихся только в самых верхних слоях атмосферы.

Они спустились ниже, где не было Бури, и обнаружили там новое солнце и новый воздух. Их встретило бабье лето – глубокая осень Неба. Они нырнули еще ниже, на многие мили и тысячелетия. И попали в разгар небесного лета: воздух там был до того голубой, что подернулся фиолетовой патиной.

И снова вокруг них образовалось собственное пространство, и снова время остановилось. Время, но не движение! Движение продолжалось. Или вы не знаете, что даже ничто в пустоте может совершать движение? А уж тем более они, в центре собственной небесной сферы! Это был бешеный ритм; увлекающий вихрь; это была абсолютная безмятежность дикого движения.

Но разве движение – это не просто отношение пространства ко времени? Нет. Подобное представление очень популярно среди обитателей планет, и оно субъективно. Здесь, за пределом влияния любых миров, движение безотносительно.

– Велкин, ты сегодня выглядишь как-то по-другому, – удивился Джозеф Алдзарси. – В чем дело?

– Не знаю. Замечательно быть разной, и я замечательная!

– Как будто чего-то не хватает, – задумался Икар. – Как минимум не хватает изъянов.

– Икар, у меня их нет.

Они находились внутри самого главного и неизменного момента, и он никак не кончался, не мог кончиться, он все длился и длился. Что бы теперь ни происходило, оно будет происходить за скобками этого момента.

– Давайте-ка обсудим еще раз, – предложил Икар спустя некоторое время. (Нет-нет, ни времени, ни тем более некоторого времени в этом моменте не было; ну разве что за скобками.) – Надеюсь, это последнее обсуждение. Сейчас мы внутри собственного пространства, вне времени и движения. Но Земля, уж какая есть, надвигается на нас с огромной скоростью и наглостью.

– Но для нас она ничто! – вдруг возмутился Карл Флигер в своей хтонической, первобытной страсти. – Мы разнесем ее вдребезги! Мы разобьем ее, как тарелочку для стрельбы! Да как смеет она мчаться на нас, словно взбесившаяся собака? Стоять, мир! К ноге, псина! К ноге, я сказал!

– Мы говорим одному миру «Взойди!», и он восходит. Другому командуем «Рядом!», и он подчиняется, – высказался Икар, купаясь в расслабленном ритме Неба.

– Пока еще не совсем, – возразил Джозеф Алдзарси. – Завтра мы будем готовы, но пока еще нет. Возможно, мы разбили бы мир как тарелочку для стрельбы, если б захотели, но тогда мы перестанем быть его хозяевами.

– Но мы всегда можем создать другой мир, – резонно заметила Велкин.

– Безусловно, но этот – наша проверка. Мы сойдем к нему, когда он сядет, как собака. Мы не позволим ему наброситься на нас. Сидеть! Место, я сказал!

И стремительно приближающийся мир испуганно замер.

– Спускаемся, – объявил Джозеф. – Мы позволим ему подняться, только когда окончательно его приручим.

(«И наклонили они небеса и сошли».)

И снова трое дернули за кольца. Парашюты вышелушились из рюкзаков, распустились и рванули стропы. Четверо скайдайверов держались вместе, пучком, в их главном, неизменном моменте; но на подходе к земле их разбросало на пятьсот ярдов.

– Велкин, у тебя сегодня вообще не было парашюта! – В глазах Икара сквозило изумление с примесью страха. – Так вот чем ты отличалась от нас.

– Да, кажется, не было. А зачем брать с собой ненужные вещи? Не понимаю, зачем я вообще таскала это старье.

– Выходит, сегодня мы были готовы, но не знали об этом, – решился заявить Джозеф. – Хорошо, в следующий раз парашюты не берем. Все оказалось проще, чем я думал.

Ночью Велкин навестила Неботорговца. Не обнаружив того на месте, она отправилась на поиски. Окутанная облаком фунгоидных ароматов, она спускалась все ниже и ниже в гулкое и сырое подземелье. Она проходила по коридорам рукотворного происхождения, естественного происхождения и неестественного происхождения. Некоторые из них и вправду были когда-то построены людьми, но со временем обветшали и превратились в диковинные глубокоземные пещеры. Велкин спустилась в беспросветную тьму, туда, где маленькие создания источают призрачный свет. Но свет этот был обманчив, как, впрочем, и сами создания: мертвенно-бледный разросшийся мицелий, карикатурные ложные шампиньоны, уродливые сморчки, гадкие бледные поганки. Подслеповатыми фонариками светился в темноте молочно-серый млечник; голубовато-белым отсвечивала хитрая говорушка и желтоватым – белый мухомор. Нездоровый призрачно-белый свет исходил от самого опасного и необычного из всех – красного мухомора. Его-то и собирал крот.

– Крот, дай то, что лучше хлеба, для лихой бригады Неба, для русалки воздушных потоков, королевы полетов высоких! – Слова Велкин отозвались громом в стоячем воздухе подземелья.

Она все еще парила в Небе, но оно уже оставляло ее, и прикосновения унылой реальности становились все грубее.

– Неба? Для толпы пустозвонов и их богини, той, что с сердцем и с костями пустыми?

– Ага, и посвежее. О, я хочу свежего-пресвежего Неба! – воскликнула Велкин.

– Свежесть – не наша категория, – возразил продавец Неба. – На самом деле ты хочешь несвежего Неба. Да-да, очень несвежего! Хорошо выдержанного, на котором и плесень уже заплесневела.

– Который из них, а? – поинтересовалась Велкин. – Как называется тот, из которого ты делаешь Небо?

– Красный мухомор.

– Разве это не просто ядовитый гриб?

– Нет, это больше чем гриб. Это нечто таинственное. При повторной ферментации его яд превращается в наркотическое вещество.

– Фу, как банально – наркотик!

– Но не просто наркотик. В нем есть что-то еще, особенное.