Рафаэль Каносса – Брижит Бардо и Роже Вадим: любовь, еще раз любовь и кино (страница 2)

Впрочем, красиво он выглядел на экране. После соответствующей обработки гримёрами, специалистами по макияжу. После того, как режиссёр вместе с оператором кропотливо выстроят сцену, которая выявит его лучшие стороны как актёра и скроет недостатки. А в жизни… В жизни он был просто симпатичным мальчиком с длинными нервными руками.

В груди Роже Вадима вновь затеплилась сумасшедшая, безумная надежда. Уголёк, раздуваемый отчаянием. Может, не всё ещё потеряно? Может, она сама скоро увидит, что Трентиньян – пустышка? Может, Брижит Бардо всё-таки одумается – и вернётся к нему, к своему Пигмалиону, к единственному человеку, который понимал её до конца? Который создал её?

Актриса посмотрела ему прямо в глаза. Её взгляд был пронзительным, ясным и безжалостным, как луч кинопроектора, выхватывающий из темноты все тайные мысли.

– А я ведь друидская колдунья, Роже! – сказала она вдруг, и в её голосе зазвучали те самые нотки дикой, природной магии, которые он когда-то уловил в ней и вывел на первый план. – Я могу читать твои мысли. Я знаю их. Знаю этот уголёк надежды в твоей груди. Погаси его. Нет, я не вернусь к тебе! Никогда. Я буду жить сама по себе – так, как я хочу. Как дикое животное, которому надоела клетка, пусть даже золотая. И никто и ничего меня не остановит!

Последние слова она выкрикнула – и к ней удивлённо повернулись десятки голов посетителей кафе. После запоминающихся буйств Пикассо, Модильяни, Диего Риверы и их друзей 1910-х годов, после их шумных пирушек, перераставших в настоящие оргии, нынешние посетители Café de la Rotonde были гораздо спокойней, выдержанней, буржуазней. Они тихо обсуждали биржевые сводки, новые книги Сартра и успехи «Шелля». И откровения Брижит Бардо, и само её искажённое внезапной яростью прекрасное лицо их шокировали, а потом заворожили. Они узнали её. Это была та самая девчонка с пляжа из вадимовского фильма, только теперь она сошла с экрана и кричала не по сценарию. Это было настоящее. Это было даже лучше кино.

Роже Вадим понял это по их взглядам. Он увидел, как сцена его личного позора и крушения превращается в публичное шоу. И он, режиссёр, был его главным героем-неудачником. Антракт закончился. Занавес упал. Зрители в восторге.

Он медленно поднялся. Ноги ватные, но держаться надо было до конца. Как его русский предок на балу после того, как ему сообщили о разорении имения. С улыбкой.

– В таком случае, – сказал он, и его голос обрёл наконец твёрдость, металлический, режиссёрский тембр, – я покидаю спектакль. Желаю вам, мадемуазель Бардо, найти достойного партнёра для следующего акта. А вам, Трентиньян, – терпения. Охота на львов – опасное занятие. Их приручают с детства. Взрослые особи… – он сделал театральную паузу, оглядев их обоих, – взрослые особи часто разрывают своих дрессировщиков.

Он бросил на стол несколько франков, чтобы оплатить шампанское, которое пила не его женщина, развернулся и пошёл к выходу, не оглядываясь. Спину держал прямо. Он был Племянников. Или Вадим. Неважно. Он был режиссёром. А режиссёр никогда не показывает своей боли. Он уходит в затемнение, чтобы начать съёмки нового фильма.

За его спиной воцарилась тишина. А потом он услышал сдавленный смешок Брижит. И хриплый, неуверенный голос Трентиньяна: «Что он, в самом деле, имел в виду?»

Роже Вадим вышел на бульвар Монпарнас. Парижский воздух, пахнущий каштанами и бензином, ударил ему в лицо. Эпоха «И Бог создал женщину» закончилась. Начиналась другая. Он не знал ещё, какая. Но он обязательно снимет о ней кино. Обязательно. А пока… Пока нужно было выпить. В одиночестве. И написать хотя бы первую строчку нового сценария. Хоть какую-нибудь.

***

Глава

2. Балеринa (1950 год)

За пять лет до тягостной сцены в «Ротонде», в другом, менее пафосном кафе на левом берегу, сидел тот же Роже Вадим. Тогда он был не знаменитым режиссёром, а лишь подающим надежды молодым журналистом из модного журнала «Эль», одержимым кинематографом и смутной, но мощной жаждой славы. Имя Племянников он тогда почти не вспоминал, скрывая своё эмигрантское происхождение под элегантным псевдонимом «Вадим» – звучным, международным, лишённым корней.

Он листал газету «Пари-матч» в поисках вдохновения для очередной статьи о «новом лице французского кино». Вдруг его взгляд зацепился за маленькую, невзрачную фотографию в разделе светской хроники. Снимок был плохого качества, но на нём была девушка. Девочка, скорее. Она стояла на цыпочках в балетном классе, придерживаясь за станок. Лицо было серьёзным, сосредоточенным, почти строгим. Тёмные волосы убраны в тугой пучок. Фигурка – худая, подростковая. Ничто, казалось бы, не предвещало будущего взрыва. Кроме глаз. Даже на этом блеклом оттиске глаза смотрели прямо в объектив с недетской, почти трагической интенсивностью. В них читалась не просто старательность балерины, а какая-то вселенская тоска и воля одновременно. Подпись гласила: «Брижит Бардо, 15 лет, воспитанница консерватории, дочь промышленника Луи Бардо, на закрытом показе в балетной школе при Гранд-Опера».

Роже Вадим замер. Он не был ценителем балета. Его стихией было движущееся изображение на плёнке, игра света и тени, крупный план, выхватывающий душу. Но в этом статичном, невыразительном снимке он увидел нечто большее. Он увидел чистый холст. Идеальную, неиспорченную натуру. В этой девочке было что-то первозданное, дикое, спрятанное под слоем строгого воспитания и дисциплины. Как дикая роза в бетонном горшке у чопорной тётушки.

Он вырезал фотографию и вложил её в свой блокнот. Не знал ещё зачем. Инстинкт. Инстинкт охотника за образами.

***

Их встреча, как это часто бывает в легендах, была случайной и предопределённой одновременно. Через месяц его пригласили на модную вечеринку в особняке на авеню Виктор-Гюго. Хозяева, знакомые его отца, хотели похвастаться перед молодым журналистом из «глянца» своей коллекцией современной живописи. Вадим скучал. Абстрактный экспрессионизм оставлял его равнодушным. Он предпочитал чёткость линий.

И тут он увидел её. Не на сцене, а в гостиной. Она стояла у огромного окна, одетая в скромное, даже старомодное платье, которое явно выбирала мать. Рядом с ней щебетали нарядные сверстницы, но она молчала, глядя в ночное окно на огни Парижа. Она казалась призраком, случайно залетевшим на этот шумный праздник из другого, тихого и строгого мира. И снова эти глаза. Глаза дикарки в клетке.

Вадим подошёл, представился. Она вздрогнула, словно его голос разбудил её от сна. Ответила едва слышно, опустив взгляд. Её звали Брижит. Она учится балету. Мечтает о сцене. Но папа считает, что это несерьёзно. Её речь была простой, лишённой светского лоска. Она казалась неловкой, почти угловатой.

Но когда Вадим, пытаясь поддержать разговор, пошутил о чопорности преподавательницы танцев, в уголке её губ мелькнула едва уловимая, стремительная улыбка. Искра. Искра озорства, непослушания, скрытого огня. И Роже Вадим понял. Он понял всё. Эта девочка – не балерина. Балерина – это дисциплина, жертва, возвышенный дух. Эта девочка – плоть. Плоть, жаждущая жизни, но закованная в корсет условностей. Её тело, её грация, этот скрытый огонь – они созданы не для высокого искусства, а для чего-то другого. Для чего-то нового, дерзкого, чувственного. Для кино, которое ещё не придумано.

Он попросил у неё номер телефона, сказав, что пишет материал о молодых талантах. Она, краснея, продиктовала. Её пальцы дрожали.

Так началось. Он стал звонить. Сначала редко, под предлогом интервью. Потом чаще. Водил её в кино – не на высоколобые драмы, а на американские нуары и итальянские неореалистические ленты. Объяснял крупный план, монтаж, работу камеры. Она слушала, затаив дыхание, её глаза расширялись. Она впитывала всё, как губка. Он подарил ей книгу – «Над пропастью во ржи» Сэлинджера. Она прочла за ночь и на следующий день спросила с вызовом: «Я как эта Холди, да? Только мне не на кого кричать. Все кругом фальшивые».

Он учил её говорить, двигаться, смотреть. «Перестань сутулиться, – говорил он. – Ты не просишь прощения у мира. Мир должен просить прощения у тебя. Иди так, будто ты только что сошла с корабля на необитаемый остров и всё здесь принадлежит тебе по праву».

Он уговорил её сменить цвет волос. «Тёмные – это драма, трагедия. Ты не трагедия. Ты – сенсация. Ты – солнечный удар». В парикмахерской она плакала, глядя, как на пол падают тёмные пряди. А потом увидела в зеркале блондинку с короткой стрижкой, похожей на римского пажа. И замерла. В её взгляде мелькнуло не узнавание себя, а узнавание кого-то другого. Того, кем она могла бы быть.

Первая съёмка для журнала. Фотограф, ветеран, снимавший самых известных красавиц Парижа, сначала ворчал: «Что вы привели, Вадим? Девочку с молочной кухни?» Но когда Брижит, по наущению Роже, скинула туфли и, подобрав подол платья, прошлась босиком по мокрой после дождя мостовой на Монмартре, фотограф умолк. И потом сказал, затягиваясь сигаретой: «Чёрт побери. В ней есть что-то… от зверька. Красивого, дикого. Не знаю, как это снять».

Вадим знал. Он уже писал сценарий. Не для журнала. Для жизни. Он решил жениться на ней. Это был стратегический ход. Чтобы получить полный контроль. Чтобы вырвать её из-под власти отца, из под католических догм. Чтобы сделать её своей в глазах мира.