Рафаэль Каносса – Брижит Бардо и Роже Вадим: любовь, еще раз любовь и кино (страница 3)

Он пришёл к Луи Бардо, промышленнику с тяжёлым взглядом. Тот выслушал его, молодого человека без гроша за душой, но с горящими глазами и громкими планами о кинобудущем его дочери.

– Вы предлагаете мне, месье Племянников… – Бардо намеренно использовал русскую фамилию, – вы предлагаете мне отдать вам мою невинную несовершеннолетнюю дочь, чтобы сделать из неё… звезду? Как в цирке?

– Не звезду, месье, – отвечал Вадим, чувствуя, как по спине бегут мурашки от холодного тона собеседника. – Чтобы открыть миру то, что уже в ней есть. Она не создана для вашего мира конторок и заводов. Её мир – экран. Она – новая эпоха.

– Новая эпоха, – с презрением повторил Бардо. Его глаза горели мрачным пламенем. – Я вижу только распутника, соблазняющего ребёнка. Убирайтесь.

Но Брижит к тому времени уже была другой. Огонь, раздутый Вадимом, горел в ней слишком ярко. Она сбежала из дома. Постучалась в его дверь на мансарде в Латинском квартале. Стояла на пороге с маленьким чемоданчиком, вся мокрая от осеннего дождя, но с сухими, пылающими глазами.

– Я не вернусь, – сказала она просто. – Никогда.

Они обвенчались тайно. Ей было пятнадцать с половиной. Ему – двадцать два. Он был её мужем, отцом, учителем, режиссёром. Он учил её всему. Даже любви. Первая ночь была неловкой, полной слёз и страха с её стороны. Но Вадим был терпелив. Он подходил к этому как режиссёр к сложной сцене. Объяснял, направлял, успокаивал. Он хотел не просто обладать ею. Он хотел создать её заново. И в этой области тоже.

И постепенно она раскрылась. Не сразу. Но с той же жадностью, с которой впитывала уроки кинематографа. Её природная чувственность, долго дремавшая под спудом запретов, прорвалась наружу. Она не просто училась – она экспериментировала. Искала, что ей нравится. И в её глазах появился новый огонь – не только жажда свободы, но и осознание своей власти. Власти над ним, над мужчиной, который, казалось, всем руководил. Она поняла, что в этой одной сфере она может быть не ученицей, а равной. А может, и хозяйкой.

Именно тогда, глядя на её спящее, умиротворённое после любви лицо, Роже Вадим впервые почувствовал не только триумф творца, но и холодок страха. Он выпустил джинна из бутылки. Теперь этот джинн улыбался во сне, прижимаясь к его плечу. А что будет, когда он проснётся по-настоящему?

Он отогнал эту мысль. Впереди была карьера. Его первая большая работа – сценарий для фильма «Новобрачные из башни Эйфель». Он пробил ей крошечную роль. Она вышла на съёмочную площадку, ослеплённая софитами, парализованная страхом. Режиссёр кричал: «Да она же деревянная! Уберите эту куклу!»

Вадим стоял в стороне, стиснув зубы. Он не мог вмешаться. Но вечером, дома, он устроил ей «разбор полётов». Жестокий, беспощадный.

– Ты думала, это балет? Там ты изображаешь лебедя. Здесь ты должна быть собой! Точнее, той, кого я тебе показал. Забудь про камеру. Забудь про всех. Есть только ты и момент. Если нужно плакать – плачь по-настоящему. Если нужно смеяться – смейся так, чтобы у меня в штанах ёкнуло. Поняла?

Она плакала. Но на следующий день вышла на площадку с красными глазами и сыграла так, что режиссёр подошёл к ней и сказал: «Извините, мадемуазель. Я был не прав. В вас что-то есть».

Это «что-то» начало приносить плоды. Небольшие роли, заметки в прессе. А потом был фильм, который всё изменил. Не их, пока. Но он показал Вадиму путь. «И Бог создал женщину» ещё не родился, но его предтеча, дерзкая лента «Девушки в бикини», уже гремела. И Роже Вадим понял формулу. Секс + свобода + юное прекрасное тело + вызов обществу = успех. У него был идеальный носитель для этой формулы. Его жена.

Он сел за новый сценарий. Название пришло само – «И Бог создал женщину». Богом был он, Роже Вадим. А женщиной… женщиной должна была стать Брижит. Он писал его ночами, вдохновлённый её спящим телом рядом, её пробуждающейся, дикой натурой. Он создавал не просто роль. Он создавал миф. Миф о девушке-животном, которая живёт инстинктами, ломает мужчин и правила, и становится при этом не изгоем, а иконой.

Когда он дал ей почитать первые страницы, она прочла их, не отрываясь. Потом подняла на него глаза.

– Это я?

– Это та, кем ты можешь стать, – сказал он.

– Они назовут меня шлюхой.

– Они назовут тебя богиней.

Она долго смотрела на него. А потом кивнула. И в этом кивке была не покорность ученицы, а договор равных. Ты делаешь меня богиней. А я даю тебе власть над миром через себя. Сделка с дьяволом была заключена. Они ещё не знали, кто в этой сделке окажется дьяволом.

Съёмки «И Бог создал женщину» стали для них и триумфом, и началом конца. На площадке Брижит Бардо перестала быть его ученицей. Она стала явлением. Операторы сходили с ума, пытаясь поймать её магию. Актеры теряли дар речи. Режиссёр – а это был пока ещё не Вадим, ему не доверяли такую картину, он был только сценаристом – пожимал плечами: «Я не режиссирую её. Я просто следую за ней с камерой».

А Вадим стоял в стороне и наблюдал. С гордостью. Со страхом. С ревностью. Он видел, как её осеняет. Как она не играет Джульетту, а становится ею. Каждый её вздох, каждое движение бедра, каждый взгляд из-под полуопущенных ресниц были совершенны. Она не изображала сексуальность. Она ею истекала, как зрелый плод истекает соком.

Именно на этих съёмках она впервые изменила ему. С дублёром. Молодым, красивым, нищим парнем, который носил за ней стул. Вадим узнал об этом случайно, застав их в подсобке. Он не кричал. Не устраивал сцен. Он посмотрел на неё, а она посмотрела на него – спокойно, почти вызывающе. И в её взгляде он прочёл: «Я твое творение. Но я не твоя собственность. Я проверяю границы. Свои. И твои».

Он промолчал. Счёл это издержками производства, болезнью роста. Когда фильм вышел и произвёл эффект разорвавшейся бомбы, когда Брижит Бардо в одночасье стала самой желанной женщиной планеты, а его – гениальным творцом, открывшим миру новое божество, он думал, что всё уляжется. Что слава, деньги, их общий триумф склеят трещину.

Но трещина только ширилась. Богиня, однажды вкусившая поклонения миллионов, уже не желала довольствоваться поклонением одного человека. Даже если этот человек был её создателем.

И вот теперь, пять лет спустя, они сидели в «Ротонде». Он – поверженный бог. Она – вышедшая из-под контроля стихия. А между ними – красивый мальчик на роль следующей жертвы, который ещё не знал, что его уже выбрали на эту роль.

Роже Вадим вышел на бульвар, оставив за спиной кафе и прошлую жизнь. Он шёл, не видя дороги. В ушах звенело от её последних слов: «И никто и ничего меня не остановит!»

Он поднял голову. Над Парижем сгущались сумерки. Горели первые огни. Город, видевший столько историй любви, предательств и возрождения, равнодушно готовился к ночи.

«Хорошо, – подумал Роже Вадим, и в его голосе, звучавшем лишь в голове, впервые за весь день появились стальные нотки. – Не остановит. Но я могу снять продолжение. И в этом продолжении… мы ещё посмотрим, кто окажется режиссёром».

Он поймал такси. «В Сен-Жермен-де-Пре, – бросил он шофёру. – В бар «Лип»».

Ему нужно было выпить. И придумать сюжет для следующего фильма. Фильма под названием «Месть Пигмалиона».

***

Глава 3. Фантомные боли (1957-1958 год)

В баре «Лип» на бульваре Сен-Жермен пахло столетием: застарелым табаком, прокисшим пивом, чернилами из подписанных здесь же первых экземпляров сюрреалистических манифестов и слабым, но стойким духом интеллектуального тщеславия. Здесь, в этом полумраке, Вадим чувствовал себя на временной пристани. Здесь не было ослепительного света софитов, выхватывающего каждую морщинку неудачи.

Он заказал кальвадос, не разбавленный. Пить нужно было что-то крепкое, норманнское, с характером. Не шампанское. Шампанское было для побед и соблазнений. А он сейчас был в положении отступающего генерала, который должен перегруппировать силы.

За соседним столиком молодой человек с бородкой и в очках, похожий на новоявленного философа-экзистенциалиста, горячо доказывал своей спутнице что-то о «абсурде бытия». Вадим прислушался. Потом усмехнулся про себя. Какой там абсурд. Бытие предельно конкретно. Ты создаёшь шедевр, а он уходит от тебя в чужие руки. Всё ясно, как божий день. Абсурд – это когда ты сидишь и рассуждаешь об абсурде, вместо того чтобы действовать.

Он достал блокнот. Тот самый, куда пять лет назад вклеил вырезку с фотографией балерны. Перелистнул страницы. Зарисовки, диалоги, идеи. Многие – о ней, для неё, через неё. Он с силой вырвал несколько листов, смял и швырнул под стол. Начинать нужно с чистого листа. Или, вернее, с чистого кадра.

Но чистый кадр упрямо заполнялся её образом. Не той, что была сейчас – холодной, циничной богиней в «Ротонде». А той, первой. Ту, что смотрела с того фото. С наивными, полными доверия и тоски глазами. Он закрыл веки, пытаясь вызвать в памяти её смех, её запах (гиацинты и чуть-чуть детского мыла), ощущение её тонкой, гибкой спины под своей рукой.

Фантомные боли. Ампутировали часть души, а нервные окончания всё ещё шлют в мозг сигналы о несуществующей конечности. «Чёрт, да я же сам себя загнал в ловушку сценариста», – подумал он с горькой иронией. Написал себе роль страдающего творца и теперь вынужден её играть перед самим собой.