Рафаэль Каносса – Боги и демоны семьи Эренбург (страница 8)

Они поднялись по трапу в самолёт авиакомпании «Эль Аль». Стюардесса, улыбающаяся, смуглая, сказала: «Брухим ха-баим ле-Эрец Исраэль» – Добро пожаловать в Землю Израиля. И когда самолёт оторвался от земли, и стрекот шасси сменился ровным гулом двигателей, по салону прокатился вздох – глубокий, общий, как будто все задержали дыхание на двадцать лет и наконец выдохнули.

Моисей посмотрел в иллюминатор. Внизу раскинулась Москва, уменьшающаяся до игрушечной карты, а потом её скрыли облака. Он взял руку Эстер. Их пальцы сплелись – натруженные, с потёртой кожей, неразлучные.

– Ну что, поплыли? – тихо спросил он.

– Поплыли, Мотик, – ответила она, и впервые за долгие годы в её глазах, помимо усталости, зажглась чистая, ничем не омрачённая радость. – Теперь – по-настоящему.

Самолёт взял курс на юг, в солнечное небо, унося их прочь от снегов, страхов и теней прошлого. Впереди было Средиземное море, белый камень Иерусалима, жаркое солнце и новая, непредсказуемая жизнь. Они плыли. Сквозь облака, сквозь границы, сквозь самую толщу времени. И, наконец, домой.

Часть 2. Израиль: сила сдвинутых валунов

Глава 7. Земля обетованная, или обетованные трудности

Самолёт приземлился в аэропорту имени Бен-Гуриона под ослепительным, почти белым солнцем. Воздух, даже в тени терминала, был густым, горячим, наполненным запахами моря, цитрусов и выхлопных газов. Для семьи из Сургута это было шоком. Они вышли на палящий асфальт, и первый крик чайки над взлётной полосой прозвучал для них как трубный глас свободы.

Их встретили представители «Сохнута» с табличкой на ломаном русском: «Добро пожаловать, новые репатрианты!» – и на автобусе повезли в «абсорбционный центр» – бетонное общежитие на окраине Ашдода. Комната на пятерых, кондиционер гудит, но не спасает, за окном – незнакомый, слишком яркий пейзаж с кактусами и белыми домами. Первые дни прошли в эйфории и суете: получение теудат-зеутов, удостоверений личности, служивших в Израиле внутренними паспортами, первые шекели, первые походы в супермаркет, где незнакомые продукты смотрели на них как инопланетяне. Артём с восторгом носился по пляжу. Элина, заворожённая, фотографировала всё подряд: от моря до уличных котов. Моисей и Эстер держались за руки, как подростки, ощущая под ногами твёрдую почву земли, которую можно было назвать своей без оглядки.

Но эйфория быстро испарилась, как вода на раскалённом асфальте. Пришла реальность.

Прежде всего, язык – без которого ты в стране нем как рыба. И безгласен. Иврит, который они учили по ночам в Сургуте, в живом общении оказался лавиной, сметающей все их попытки понять соотечественников. В магазине, в банке, на улице – вокруг звучала какофония быстрой, гортанной речи, в которой они улавливали знакомые слова, но не понимали смысла. Они чувствовали себя глухонемыми. Эстер, учительница с безупречным русским, плакала от бессилия, когда не могла объяснить врачу симптомы Артёма. Моисей, инженер, привыкший к точности, терялся перед простым заданием: купить гайку нужного размера. Унижение было глубже, чем в СССР – там их не понимали из-за пятой графы, здесь – из-за неумения говорить. Они были чужими среди своих.

Второй «засадой» была работа. Точнее, ее полное отсутствие. Дипломы советского образца здесь не котировались. Моисей, с его опытом в нефтянке, оказался не нужен. Стране нужны были программисты, а не инженеры-нефтяники. Ему предложили курсы переквалификации, но в 45 лет начинать с нуля… Он устроился разнорабочим на стройку. Снова, как в молодости, только под палящим солнцем, а не в сибирском морозе. Руки снова покрылись мозолями, спина ныла по ночам. Эстер, с её педагогическим стажем, после полугода ульпана (интенсивные курсы иврита) смогла устроиться только помощницей воспитательницы в детский сад. Её называли «метапелет», и дети, весёлые, шумные, не всегда понимали её акцент.

Наконец, человеку надо где-то жить – иначе он превращается в бродячую собаку. Они думали, что им страшно повезло, когда они сумели найти квартиру и взять ее в ипотеку. Все-таки в Израиле у них появился свой угол, крыша над головой.

Но через несколько месяцев выяснилось, что ипотека на 30 лет – не спасение, а, скорее, ловушка. Центральный банк Израиля поднял учетную ставку – всего на 1 процент – и цена ипотеки тут же выросла. Причем гораздо ощутимее, чем на 1 процент! Обманом оказалась и сама процентная ставка: при заключении ипотечного договора их убедили, что процент за 30 практически не будет меняться. А оказалось, что общая сумма ипотеки разбита сразу на 3 части, и по двум из них – процент переменный, и он – растет!

При этом платить надо было каждый месяц, а работа приносила копейки. Деньги постепенно таяли. Надежда на помощь родственницы, которая и позвала их в Израиль, оказалась призрачной: та сама еле сводила концы с концами. Не будь она пенсионеркой и не имей различные льготы и помощь социального отдела мэрии, вообще, скорее всего, пошла бы улицу побираться…

Так они оказались в финансовой ловушке. Ипотека, счета за воду и электричество (кондиционер стал необходимостью, а не роскошью), дорогая еда… Сибирь с её дефицитом, но и с гораздо более дешёвыми базовыми продуктами, вдруг стала казаться раем.

Но самый страшный удар ждал их в больнице «Сураски» в Тель-Авиве. Артёму, наконец, удалось попасть к хорошему неврологу. После обследования врач, молодой и усталый, развёл руками:

– У вашего сына – последствия тяжёлой черепно-мозговой травмы, осложнённые, возможно, неправильным лечением в прошлом. Нужна сложная операция. В Израиле её делают. Но… она не покрывается вашей базовой медицинской страховкой «корзиной абсорбции». Это очень дорого. Очень.

Цифра, которую он назвал, была астрономической. Полмиллиона шекелей. Столько они не видели за всю жизнь. И не могли увидеть в будущем. Даже если продать почку – не хватит.

– Без операции, – мягко добавил врач, – эпилептические приступы будут учащаться. Возможна ранняя инвалидность.

Эстер вышла из кабинета и села на пол в коридоре. Не потому что не было сил идти, а потому что мир перевернулся. Они приехали сюда, чтобы спасти сына. И оказалось, что спасти его они не могут. Деньги, которых нет, встали между её ребёнком и здоровьем, как бетонная стена. Моисей, узнав, просто сел на стул у кровати Артёма и опустил голову на руки. Казалось, все их жертвы, вся их борьба, весь этот невероятный путь – были напрасны. Они приплыли к обещанному берегу и обнаружили, что он – голый, бесплодный утёс, а за ним – пропасть.

***

Именно в этот момент, когда, казалось, они достигли дна отчаяния, и произошёл неожиданный поворот.

Элина, их тихая дочь-подросток, оказалась крепче всех. Пока родители погружались в пучину беспомощности, она действовала. Её увлечение фотографией в Израиле переросло в нечто большее. Она снимала всё: и радость новых репатриантов, и их разочарование, и суровые лица строителей, и улыбки детей в садике у мамы. И выкладывала это в только появившийся тогда фотосервис. Её снимки были не просто картинками – они были историей. Историей трудной, но настоящей алии.

Одна из её фотографий – Моисей после смены на стройке, сидящий на корточках с бутылкой воды, его лицо, покрытое пылью и усталостью, но глаза, смотрящие вдаль с немой, упрямой надеждой – попала в поле зрения редактора одной из русскоязычных газет. Журналистка, сама бывшая «отказница», приехала к ним домой. И написала статью. Не жалостливую, а сильную. О людях, которые прошли через ад, чтобы добраться до Земли Обетованной, и теперь столкнулись с новыми, неожиданными испытаниями. Статья называлась «Инженер Эренбург ищет гайку для своей мечты».

Статья попала в сеть. Её перепечатали. Ею заинтересовались. И в их дверь постучался человек. Не из «Сохнута». Не чиновник.

Это был Авигдор Фрайерман. Не политик (тогда ещё), а бизнесмен, выходец из провинциального молдавского захолустья, приехавший в Израиль на десять лет раньше и сколотивший состояние на торговле стройматериалами. Человек жёсткий, практичный, вообще без сантиментов. Точно вырезанный из старой, жесткой деревянной доски грубым инструментом. Он вошёл в их бедную квартирку, окинул взглядом обстановку и сказал напрямую:

– Читал про вас. Ваша история – это история всех нас. Но у вас есть проблема, которую можно решить. Вы, – он ткнул пальцем в Моисея, – инженер. Настоящий. У меня есть склад металлопроката в Ашдоде. Хаос, бардак, учёт ведут на салфетках. Я теряю деньги. Ты наведи там порядок. Сделаешь систему учёта, складскую логистику. Зарплата – в три раза больше, чем на стройке. И медицинская страховка – полная, «шарит».

Моисей смотрел на него, не веря своим ушам.

– А я… я не знаю местных стандартов, программ… И пишу еле-еле.

– Научишься. Дам тебе на это два месяца. Справишься – остаёшься. Нет – уходишь. По рукам? Ты же, вроде, не трус?

Это была не благотворительность. Это был расчёт. Авигдор видел в Моисее не жертву, а ресурс. И это было лучше любой жалости.

Авигдор обернулся к Эстер.

– А вы… вы учитель. Моя жена, Рина, открывает частный детский центр для детей репатриантов. Нужен человек, который знает, что такое тоска по дому, и может научить детей не только ивриту, но и не сломаться. Работа – на полставки, пока не подтянете язык. Но страховка – тоже полная, распространяется на семью.