Рафаэль Гругман – Светлана Аллилуева. Пять жизней (страница 34)

Царившую скорбь — кроме Берии все члены Политбюро искренне горевали и плакали — нарушали лишь пьяные крики Василия Сталина. Тридцатидвухлетний генерал-лейтенант, барин, живший под девизом: «Как хочу, так и будет», — для которого с детства не существовало авторитетов, кроме отца, не сумел воспользоваться наследственными привилегиями. Он не дал себе труда при жизни отца получить хорошее образование, завоевать авторитет в партии и стать продолжателем династии Сталина. А не веди он запойную жизнь, в 1952 году Василий Сталин вполне мог быть уже членом Политбюро, министром обороны и официальным преемником…

Ему светило блестящее будущее. Но не будем фантазировать о несостоявшемся будущем молодого генерал-лейтенанта, водкой угробившего свою жизнь.

Прощание со Сталиным вылилось во всенародное горе. Лишь немногие ликовали, среди них оказался Лаврентий Берия.

— Хрусталёв, машину! — этот ликующий возглас Берии, прозвучавший, когда присутствующим на Ближней даче стало ясно, что Сталин умер, и запомнившийся Светлане, повторили из её мемуаров все, кто писал о похоронах Сталина, найдя в радостном выкрике доказательство преднамеренного убийства. Но не было ли это лишь шкурной радостью от мысли, что «мингрельское дело» завершено и теперь можно на девяносто градусов развернуть курс корабля?

Серго Берия узнал о болезни Сталина 2 марта, когда пришёл домой пообедать.

«Обычно в это время приезжал и отец, но в тот день его не было. Мама сидела заплаканная и сразу же сказала мне, что у Иосифа Виссарионовича удар и, по всей вероятности, он не выживет.

— Ну а ты-то чего плачешь? — спросил. — Помнишь ведь, что отец говорил… — Речь шла о том, что готовил нам Сталин. Мама, разумеется, обо всём знала — отец действительно предупреждал нас о том, что может случиться.

— Знаешь, — ответила, — я всё понимаю, но мне его всё равно жаль — он ведь очень одинокий человек.

Я сел обедать, а мама поехала к Светлане».[62]

Далее Серго Берия пишет, по-видимому ссылаясь на маму, Нину Теймуразовну: «Известно, скажем, что Светлана у кровати Сталина чуть ли не сутками сидела. Мы же знали, что она находилась дома и была совершенно спокойной. Я не хочу сказать, что она не любила отца, но это была отнюдь не та безумная любовь, о которой столько написано…»

Отчасти это близко к истине, если вспомнить по «Письмам к другу», что, сидя у постели умирающего отца, она вспоминала Каплера. Но это лишь часть правды. Через четырнадцать лет, осмысливая свою жизнь перед тем как решиться остаться на Западе, Светлана писала в книге «Только один год», что ей было больно и страшно все три дня, проведённые у постели умиравшего отца. Но она чувствовала и знала, что вслед за его смертью наступит освобождение, которое будет освобождением и для неё самой. Страшное признание — не у каждого кремлёвского чада нашлось мужество его сделать.

Дети советских вождей, соратников Сталина, чьи руки запачканы кровью: сыновья Хрущёва, Берии, Маленкова и Микояна, — отважившись на мемуары, своих отцов обеляли даже после того, как стало известно об их личном участии в репрессиях. Их книги, по-разному озаглавленные, просятся в серию «Мой папа самых честных правил». Кремлёвские сыновья были такими же свидетелями истории, как и Светлана Сталина, но на мужественный поступок они не решились и, иначе сложись обстоятельства, недрогнувшей рукой продолжили бы дело отцов.

Дочери вождей: Воля Маленкова, Вера Булганина, Рада Хрущёва — тихо молчали в тряпочку. Другая Светлана, Молотова, выпускница МГИМО и сотрудница института общей истории РАН, умершая в 1989 году, ни слова не сказала о роли своего отца в проведении коллективизации, как и о своих чувствах, когда любимый папа сдал маму в руки Абакумова. Промолчал и умерший в 1989 году зять Молотова Алексей Никонов, редактор журнала «Коммунист».

Человек так устроен, что многие потрясшие мир события, срвременником которых он являлся, если его лично они никак не задели, забываются быстро — много ли москвичей, не заглядывая в Интернет, припомнят дату, когда произошёл теракт в московском метро? А когда им назовут дату 29 марта 2010 года (потому как теракты с многочисленными жертвами случались в разные годы) — мало кто вспомнит, что он (или она) делали в этот день.

Одно событие заслоняет другое, одно переживание сменяется следующим; третья, четвёртая, пятая… любовь затмевает предыдущую, сохраняя в памяти лишь самую первую. Плохо помнится незначительный разговор. Он быстро оседает в хранилищах памяти, но не стирается — шторм поднимает со дна океана песчинки. В состоянии стресса события прошлого могут неожиданно всплыть на поверхность, и тогда забытые страницы читаются иначе, через призму лет в свете дополнительной информации прошлое видится совершенно иным.

Нечто подобное случилось со Светланой Аллилуевой. В 1984 году она ненадолго вернулась в Советский Союз. Кто-то из родственников или друзей ознакомил её с книгой Абдурахмана Авторханова «Загадка смерти Сталина: заговор Берии». Версия Авторханова о заговоре и насильственной смерти отца показалась ей неправдоподобной, но она напомнила ей о событиях, которые она упустила, когда писала «Двадцать писем» (1963), а затем «Только один год» (1969).

Загадочная история началась незадолго до смерти отца, но основные события развернулись уже после его смерти. Она поделилась своими воспоминаниями в новой книге в 1991 году— Авторханову показалось, когда он с ними ознакомился, что они полностью поддерживают его версию заговора, и в очередном переиздании «Загадки смерти Сталина» он их по-своему интерпретировал. За последующие двадцать лет не было проведено расследований в направлении, указанном Светланой Аллилуевой. Факты, ею приведённые, остались малоизученными и загадочными.

Удивительная история впервые была предана гласности в 1991 году. Она не была продолжена в фундаментальных исследованиях Волкогонова,[63] Радзинского, Медведева и Млечина, получивших эксклюзивное право работать в архиве Сталина и черпавших своё вдохновение из первых двух мемуарных книг Светланы Аллилуевой.

Итак, что же она вспомнила через 38 лет после смерти отца и на что обратила внимание историков?

Последний разговор Светланы с отцом, одноминутный, в телеграфном стиле, состоялся в январе или феврале 1953 года (точную дату она за давностью лет подзабыла).[64]

Внезапно он позвонил ей и, не задавая вопросов о том, как она обустроилась в «Доме на набережной», куда она переехала, или о внуках, которые его интересовали постольку-поскольку, напрямую спросил: «Это ты передала мне письмо от Надирашвили?».

— Нет, — ответила Светлана. Она давно усвоила железное правило, вдалбливаемое ей отцом: ничьих писем к нему не носить и не работать «почтовым ящиком».

— Ты знаешь его? — недоверчиво спросил он.

— Нет, папа, я не знаю такого.

— Ладно, — успокоился он и повесил трубку, не дав ей возможность задать вопрос о его самочувствии.

Это был деловой звонок, в котором не было ничего личного. Он запомнился Светлане лишь потому, что оказался последним. Фамилию Надирашвили до того, как ей позвонил отец, она ни разу не слышала. Кто-то подсунул Сталину письмо, которое он прочёл (девять из десяти читателей Авторханова — Волкогонова, бездоказательно скажут: «это был Берия»), хотя, кик вспоминает Хрущёв, после ареста Поскрёбышева некому было просматривать почту и она оставалась непрочитанной.

«А сейчас скажу сразу, что как-то в последние недели жизни Сталина мы с Берией проходили мимо двери его стоповой и он показал мне на стол, заваленный горою нераспечатанных красных пакетов. Видно было, что к ним давно никто не притрагивался. «Вот тут, наверное, и твои лежат», — сказал Берия. Уже после смерти Сталина я поинтересовался, как поступали с такими бумагами. Начальник охраны Власик ответил: «У нас был специальный человек, который попом вскрывал их, а то так оставлять неудобно, а мы отсылали содержимое обратно тем, кто присылал».[65]

Небольшое замечание к воспоминаниям Хрущёва, в которых есть фактическая неточность. В мае 1952 года генерал Власик был снят с должности начальника охраны Сталина и направлен на Урал заместителем начальника Баженовского исправительно-трудового лагеря МВД СССР; 15 декабря он был арестован по делу врачей. В январе 1955 года приговорён к 5 годам ссылки в Красноярск; 15 декабря 1956 года Власик был помилован Постановлением Президиума Верховного Совета СССР (со снятием судимости). Непонятно в таком случае, когда с ним мог разговаривать Хрущёв о событиях последних недель жизни Сталина? Скорее всего, за давностью лет он ошибся с фамилией и эту информацию ему сообщил другой человек, кратковременно, с июля 1952-го по март 1953-го (потому и не запомнившийся), бывший последним начальником личной охраны Сталина, — Николай Петрович Новик. Это ещё один наглядный пример необходимости аккуратно относиться к воспоминаниям очевидцев, грешащих непреднамеренными ошибками в датах и фамилиях…

Фотография Светланы на похоронах Сталина запечатлела её скорбно стоящей в Колонном зале рядом с бывшим мужем, Юрием Ждановым, и генералом Степаном Микояном. Она простояла так несколько часов, отказываясь присесть, а мимо шла бесконечная череда людей, желающих проститься с вождём. Когда мимо гроба проходила большая делегация из Грузии, она невольно обратила внимание на высокого грузного человека, одетого как рабочий, которого невозможно было не заметить — крупной фигурой он выделялся из толпы прощающихся.