Рафаэль Гругман – Светлана Аллилуева. Пять жизней (страница 35)

Светлана писала: «Он остановился, задерживая ход других, снял шапку и заплакал, размазывая по лицу слёзы и утирая их этой своей бесформенной шапкой».

История загадочного Надирашвили продолжилась после смерти Сталина. Вот как описывает её Светлана Аллилуева:

«Через день или два раздался звонок у двери моей квартиры в Доме на набережной. Я открыла дверь и увидела этого самого человека. Он был очень высок и могуч в плечах, в запылённых сапогах, с простым красным обветренным лицом. «Здравствуйте, — сказал он с сильным грузинским акцентом. — Я — Надирашвили.» — «Заходите», — сказала я. Как же не впустить незнакомца, когда я слышала его имя совсем недавно?

Он вошёл, неся в руках большую папку или портфель, туго набитый бумагами. Сел в моей столовой, положил руки на стол и заплакал. «Поздно! Поздно!» — только и сказал он. Я ничего не понимала, слушала.

«Вот здесь — всё! — сказал он, указывая на папку с бумагами. — Я собирал годами, всё собрал. Берия хотел меня убить. В тюрьму меня посадил, сумасшедшим меня объявил. Я убежал. Он не поймает меня — Берия никогда не поймает меня! Где живёт маршал Жуков, можете сказать? Или — Ворошилов?».

Я начала понимать, в чём дело. Значит, Надирашвили писал моему отцу о Берии, и кто-то передал письмо. Письмо дошло — было передано, — но было ли оно прочитано? Вот к чему относятся горькие слова «Поздно!». Зачем ему нужен Жуков? Ворошилов живёт в Кремле, туда не пройдёшь.

«Жуков живёт на улице Грановского, в большом правительственном доме. Квартиру не знаю», — сказала я.

«Я должен увидеть Жукова. Я должен всё ему передать. Я всё собрал об этом человеке. Он меня не поймает».

Он задыхался, должно быть, от усталости и волнения и то и дело начинал опять плакать. Простые грубые люди плачут вот так— как дети. Интеллигенты— никогда».[66]

Он простился и ушёл. Светлана была взволнована его приходом, чувствуя, что вокруг неё плетётся сеть каких-то таинственных событий государственной важности, в которые она оказалась вовлечена. Она не ошиблась. Через день, а может, и в тот же день (дату она не запомнила) в её квартире раздался телефонный звонок. Звонил Берия. Она знала его с детства, в семейном альбоме хранились фотографии, на которых она, девочкой, сидела на его руках. Светлана хорошо знала его жену, Нину Теймуразовну Гегечкори, которая с детства ей симпатизировала, и она неоднократно бывала у них в доме, даже прилетала в годы войны в эвакуацию в Свердловск, чтобы повидаться с ней и Серго. Со школьных лет Светлана дружила с Серго Берией, и некоторые в их окружении думали, что семьи Сталина и Берии породнятся. Но никогда, несмотря на давнее знакомство и тёплые родительские отношения, Лаврентий Павлович не звонил ей домой. Это было неожиданно.

«Он начал очень вежливо, уведомив меня, что «правительство тут кое-что решило для тебя — пенсию и так далее. Если только что тебе нужно, не стесняйся и звони мне, как… — он замялся, ища слово, — как старшему брату!». Я не верила своим ушам. Потом безо всякого перехода он вдруг спросил: «Этот человек — Надирашвили, который был у тебя, где он остановился?».

Мы в СССР всегда предполагали, что телефоны подслушиваются, но это было уже совсем чудом техники! И кто ходит ко мне — тоже, очевидно, было тут же замечено. Я совершенно честно сказала, что не знаю, где остановился Надирашвили. Разговор на этом закончился. Это был мой последний разговор с Берией.

В обоих последних разговорах фигурировал один и тот же человек — таинственный Надирашвили.

Я позвонила к Е. Д. Ворошиловой и спросила, могу ли я видеть её мужа. Она пригласила меня в их квартиру в Кремль. Когда я рассказала Ворошилову о внезапном посещении, он побледнел. «Ты что, — сказал он, — хочешь нажить себе неприятностей? Разве ты не знаешь, что все дела, касающиеся Грузии, твой отец доверял вести именно Берии?» — «Да, — ответила я, — но…»

Тут Ворошилов просто замахал на меня руками. Он был не то сердит, не то страшно напуган, или же и то и другое вместе. Я допила свою чашку чаю и, поблагодарив хозяйку, ушла.

Но, по-видимому, я уже влипла в большие неприятности, потому что в последующие дни меня разыскали в Академии и перепуганный и заинтригованный секретарь партийной организации сказал, что меня срочно вызывают в Комиссию партийного контроля (КПК) к тов. Шкирятову. Причин не объясняли, но секретарь понимал, что произошло нечто чрезвычайное.

В КПК на Старой площади меня повели к М. Ф. Шкирятову, которого я до сих пор видела только лишь за столом у моего отца, и то очень давно. «Ну, как поживаешь, милая?» — спросил довольно дружелюбно Шкирятов. В партийных кругах было хорошо известно, что если Шкирятов обращается к вам «милок» или «милая», значит, дела плохи.

«Ну, вот что, милая, садись и пиши, — сказал он, не теряя времени. — Всё пиши. Откуда ты знаешь этого клеветника Надирашвили, почему он к тебе приходит и как ты ему содействовала. Нехорошо, милая, нехорошо. Ты в партии недавно, неопытная. Это мы учтём. Но ты уж расскажи всю правду. Вот бумага, садись вот там». — «Я не знаю, кто такой Надирашвили. Я видела его в Колонном зале и запомнила, а потом уже видела его у моей двери. Не впустить его было бы грубо. И я не знаю, каким образом я ему содействовала и в чем». — «Ну, это — злостный клеветник, — перебил Шкирятов. — Мы его знаем. Он клевещет на правительство. Значит, и сказываешься объяснить?» — «Объяснять-то нечего. Я о нём ничего не знаю». — «Всё равно садись и пиши».

Этого требовала процедура.

Комедия эта, когда пишешь «сам на себя» заявление, продолжалась несколько дней. А затем мне дали «строгача» — строгий выговор с предупреждением «за содействие известному клеветнику Надирашвили». Секретарь парторганизации моей Академии отнёсся к событию очень благосклонно и скапал мне только: «Не волнуйтесь. Всё проходит. Дают, а потом снимают. С вами тут что-то непростое: даже мне не объяснили, в чем дело!».[67]

Вот как Авторханов прокомментировал новые откровения Светланы Аллилуевой при переиздании своей книги:

«Удивительно, что С. Аллилуева, которая писала в своей книге, что Берия был хитрее Сталина, даже сейчас не понимает, что весь этот театр, начиная от плача Надирашвили в Колонном зале и кончая его визитом к ней, всего лишь разведывательная провокация Берия, а Надирашвили — это просто агентурный псевдоним сексота Берии. Такой же театр Берия, несомненно, устроил и вокруг её доверчивого и темпераментного брата Василия. Вероятно, Василий поддался провокации, что могло служить непосредственным поводом для его ареста, а Аллилуева отделалась строгим выговором с предупреждением «за содействие известному клеветнику Надирашвили». Выговор закатил ей по доносу того же Берии известный инквизитор Шкирятов. После расстрела Берии выговор сняли, но брата не освободили. Это свидетельствует о том, что Василия с воли убрал не один Берия, а вся четвёрка».[68]

Авторханов, как и любой иной автор, имеет право на любую гипотезу, тем более что очень странно выглядят речи пришельца: «Он не поймает меня — Берия никогда не поймает меня!». Это говорит человек высоченного роста, который внешними данными выделяется из толпы? При системе тотального контроля и доносительства? Но любая провокация, если его визит, как утверждает Авторханов, был провокацией, преследует какую-то цель (какую, в случае со Светланой, далёкой от политики?), и провокатор, если он был агентом спецслужбы, должен числиться в её картотеке, иметь личное дело, в котором хранятся его донесения.

Но за двадцать лет, прошедшие после опубликования книги Аллилуевой и последовавших к ней комментариев Авторханова, никаких дополнительных публикаций о Надирашвили не было. Не было опубликовано доказательств, что он был агентом Берии (предположение Авторханова) или Игнатова, возглавлявшего госбезопасность. Нет свидетельств, что он дискредитировал лиц из ближайшего окружения Сталина и способствовал их аресту. Но какие-то документы ведь существуют! В личном архиве Сталина, который эксклюзивно изучали Волкогонов и Ко, должно находиться письмо Надирашвили, из-за которого он звонил дочери. В эту историю были вовлечены Берия, Ворошилов, Шкирятов… Кто он, этот таинственный незнакомец? Имеются ли в архивах (партийных или госбезопасности) хоть какие-то биографические данные человека с такой фамилией?

При закрытости архивов или при предоставлении эксклюзивного права избранным историкам в них работать (это и есть своего рода сокрытие информации) трудно проверить правдивость и полноценное воспроизведение обнаруженных ими документов. Предположим, Светлану с какой-то целью «подставили», а через месяц после ареста Берии (он был арестован 26 июня) историю красиво отыграли назад, не став ничего объяснять. Но ведь этот загадочный человек был, как и был звонок Сталина дочери, и, значит, какие-то следы таинственного Надирашвили должны были остаться в архивах.

После ареста Берии Светлану вновь вызвали в КПК на Старую площадь и преемник Шкирятова сообщил ей о снятии выговора. «Постарайтесь забыть об этом неприятном инциденте!» — посоветовал он с улыбкой. — «Нет уж, вряд ли», — ответила Светлана и… позабыла на 38 лет.

Но нет же, фамилия Надирашвили забыта не была! О нём вновь вспомнили в аппарате Хрущёва, когда готовилось секретное письмо ЦК КПСС, после ареста Берии направленное но все партийные организации. Светлана написала, что фамилия таинственного Надирашвили фигурировала в секретном письме, зачитывавшемся во всех партийных организациях, как о свидетеле, предоставившем следствию материалы о преступной деятельности Берии, — в письме приводился длинный список свидетелей.