Рафаэль Дамиров – Оперативник с ИИ. Том 3 (страница 10)

— Бывают исключения, — тихо сказала Иби.

Потом добавила уже серьёзно:

— Егор, я чувствую от неё некую опасность.

— Да ладно, — отмахнулся я. — Это ты просто ревнуешь.

— Я не ревную.

— Ну конечно.

— Она не такая, — повторила Иби.

Я приподнялся на локте.

— Человек из комы вышел буквально вчера. У неё мир перевернулся. Умом не тронулась, и то ладно. Мы ведь её раньше не знали. Может, она всегда такой была.

Я снова улёгся.

— Просто нам всем сейчас странно. После всего, что было.

Иби замолчала.

Но ощущение тревоги, которое она заронила, почему-то не исчезло.

Вечером за поселением, на большой поляне посреди леса, собрались все жители.

Поляна была расчищена давно — трава примята, по краям воткнуты берёзовые жерди с лентами, тревожимыми легким ветерком. В центре возвели огромный костёр, трёхметровый, сложенный шалашом. Поленья-жерди подогнаны плотно, словно это сруб.

Когда его подожгли, пламя взвилось вверх, ярко и жадно потянулось к небу. Искры взлетали, рассыпались, будто второй купол звёздного неба, только огненного

Вперед, перед костром, вышел староста. Пожилой жилистый мужик, сухой, как коряга, с густой бородой. Одет он был так же, как и все — льняная косоворотка свободного кроя, подпоясанная пеньковой верёвкой. Я по привычке называл это рубищем, но на деле рубахи были аккуратные, чистые, просто без излишеств. Такие же льняные штаны. Босые ноги.

Женщины были в белых платьях до пят, украшенных вышивкой, бисером, красной и синей лентами. В косы вплетены васильки, ромашки, полевые цветы. Это и вправду было красиво. Молодые девчонки сегодня особенно старались, некоторые из-за этого немного напоминали нарядные ёлки.

Старосту, как я уже знал, звали Силантием.

Он поднял руку, и гомон постепенно стих.

— Братья и сёстры, — начал он негромко, но так, что голос разносился по всей поляне. — Сей день настал, сегодня Огневица-Сватовница спустилась на землю.

Он обернулся к костру.

— Огонь дарует очищение. Земля — кормилица наша. Мы благодарим её за урожай, за плод, за силу, что даёт нам жить. Земля не терпит лености, не терпит пустого слова. Кто землю чтит, тот будет сыт. Кто забывает — тот голоден.

Он сделал паузу.

— Весь год мы трудимся. Юноши — в лесу, в поле, на охоте. Девицы — в избе, у печи, у пряжи. И в остальное время помыслы о браке, о соединении отвлекают от дела. Греховны они, коли без меры.

В толпе закивали.

— Но в сей день это дозволено. В сей день земля благословляет союзы. В сей день сватают девиц. И образуются пары: не на месяц, не на год, а на всю жизнь. Чтобы род множился. Чтобы община крепла. Чтобы дети нарождались на радость общине.

Он поднял взгляд к небу.

— Огневица очищает. Сватовница соединяет. Кто сегодня кого за руку возьмёт, тот держать её будет всю жизнь.

Народ загудел одобрительно.

Я же слушал и думал. Любопытно. Почитание земли, плодородия, огня — это уже не совсем староверие. Это язычество. Похоже на многобожие.

— Иби, так они не настоящие староверы, — сказал я мысленно.

— У них своя вера, — ответила она. — Локальная, синкретическая. Главное, что они живут в мире. Неагрессивная религия не несёт угрозы социуму.

— Ну да, — хмыкнул я. — Тоже верно…

Силантий закончил, перекрестился двумя перстами, и народ захлопал в ладоши, не слишком громко, но дружно и торжественно.

Затем повели хоровод.

Молодёжь взялась за руки. Старики остались у костра, на лавках — курили, наблюдали. Я тоже сначала стоял в стороне, но тут Маришка схватила меня за руку.

— Пойдём, городской!

И потащила в круг. Руки тёплые и нежные, пальцы цепкие, держит и не отпускает.

Круг пошёл по часовой стрелке. Сначала медленно, потом быстрее. Пели ребята сами, музыкантов здесь не водилось и уж тем более колонок никто не включал.

Кто-то из парней вырывался из круга, подходил к девушке, склонял голову, протягивал руку. Если она принимала — возвращались в круг уже вместе.

Маришка всё тянула меня за собой. Глаза её блестели, отражая сполохи огня.

На небольшом деревянном настиле, словно на деревенской сцене, стояли несколько девушек и пели.

Пели без инструментов, а капелла, только голоса. И какие голоса — чистые, сильные да с переливами. Многоголосие ложилось поверх треска костра, шороха травы, и казалось, что сам лес слушает и земля внимает.

Я вслушивался, пытался разобрать слова.

Вроде, поют по-русски, но есть незнакомые обороты. Слова перекатывались, местами будто сливались в протяжный напев, как заклинание. Временами я и забывал, что хотел докопаться до смысла, подхваченный этой волной гармонии.

— Понимаешь, о чём они поют? — наконец, спросил я мысленно.

— Лексика архаичная, — ответила Иби. — Есть элементы церковнославянского, есть региональные диалектизмы. Но да, семантика близка к обрядовым формулам.

— То есть всё-таки заклинание? — шутливо спросил я.

— Ритуальный текст. Обращение к земле, огню и… к союзу.

На длинных деревянных столах, сколоченных из грубых досок, уже стояли кувшины с медовухой. Жареное мясо дымилось на больших деревянных досках с низкими бортиками. Деревенские угощения с огорода. Никто не сидел за «своим» столом. Всё общее. Каждый подходил, брал, наливал и передавал дальше.

Веселье разгоралось вместе с костром. Кто-то уже гоготал в голос, кто-то спорил, кто-то хлопал соседа по плечу.

Медовуха текла рекой.

Ароматы жареного мяса, дыма, трав и терпкой бражки смешались в вечернем воздухе.

Маришка кружилась в хороводе, волосы её разметались, глаза сверкали. Девушки пели всё громче. Мужики подхватывали припев.

Я стоял в кругу, держал её за руку и чувствовал, как это место, со своими странными обрядами, своей верой, своим порядком, затягивает.

Но где-то в глубине сознания оставалась тонкая, холодная мысль: это не мой мир. Я в нём лишь гость, случайный соглядатай.

Инга стояла в стороне.

Медовуху не пила, к кувшинам даже не подходила, но совсем от угощения не отказалась. Взяла кусочек мяса, краюху хлеба. Держалась сдержанно, наблюдала со стороны.

А я поймал себя на мысли, что теперь, к вечеру, она ещё больше преобразилась.

Не просто пришла в себя, расцвела. Исчезла болезненная бледность, щеки порозовели, глаза стали яснее. И при этом ни намёка на измождённость. Худоба осталась, но теперь она выглядела… естественной.

Будто не было долгих недель на больничной койке. Просто стройная девушка из тех, что следят за фигурой, возможно, чуть более пристально, чем следовало бы.

— Вот это обмен веществ, — пробормотал я мысленно. — Так быстро восстановиться.

Любой профессиональный спортсмен позавидовал бы.

В другое время я бы удивился такой перемене. Но после всего, что произошло за последние дни, я перестал удивляться чему бы то ни было.