Рафаэль Дамиров – Обитель выживших. Том 3 (страница 3)

Говорил он так, будто ему что-то при этом мешало.

— Да-да, Беркут. Тот самый мент, который меня раскусил, что я не врач.

— С чего ты взял, что он мент? — проговорил парень. Он буравил непрошенных гостей злым и колючим взглядом. — Он, вроде, не мент был, насколько я помню.

— Э-э, я ментов за версту чую, меня не обманешь, — ухмыльнулся Кнут. — Он даже больше мент, чем ты. Ну что, так и будешь нас на пороге держать?

Вова подумал несколько секунд, смерил обоих взглядом — и, наконец, опустил автомат и посторонился, пропуская их внутрь. Засов за их спинами он задвинул сразу же, привычным движением.

— Что вам нужно? — устало спросил он.

— Вообще-то нам бы оружием разжиться, — проговорил Кнут, оглядывая помещение дежурной части: казенные стены цвета блеклой зелени, стол с давно умолкшей рацией, решётчатая перегородка. — А ты тут живёшь, что ли?

— Живу.

Ответы у Вовы выходили односложные. Было заметно, что он не доверял пришедшим и все время был начеку.

— Один? Не страшно?

— Нет тут никакого оружия, — ответил он, помолчав. — Давно уже всё почистили, до меня ещё. Я как пришёл — еле себе автомат раздобыл.

И тут из соседнего помещения донёсся грохот — глухой и дробный, будто по железу разом заколотили десятки кулаков. Дионисий вздрогнул и перекрестился.

— Что это там у тебя? — спросил Кнут. — А говорил, один. Ну ты пушку-то убери…

Вова не ответил. Молча повернулся, взял стоявшую у стены палку и, опираясь на нее, пошёл на звук. Только сейчас Кнут с Дионисием заметили, что он сильно хромает. Они молча переглянулись и двинулись следом.

За дверью открылся коридор «обезъянника» — тесный, с единственной камерой за толстыми решётками. И она была битком набита молчунами.

Их там теснилось десятка полтора — голых, серых, стиснутых так, что не разберёшь, где чья рука или нога. Заслышав шаги и голоса, они всей массой ринулись к решётке и принялись долбиться в неё: беззвучно разевая рты, остервенело просовывая сквозь прутья как можно дальше свои руки со скрюченными пальцами.

— Мать твою!.. — присвистнул Кнут, отступив на шаг. — Это что ж такое? Ты тут с ними, что ли, обитаешь? На хрена? Почему не убьешь?

— Ну а что мне остаётся делать? — спокойно пожал плечами Вова. — Они уже были тут заперты, когда я пришел. Выпускать не стал, пусть сидят. Патроны на них тратить не хочу…

— И не боишься?

— А чего бояться? Они же заперты. — Он смотрел на них равнодушно. — И потом, они у меня вроде сторожевых псов. Если кто-то вломится сюда без разрешения — я их вмиг выпущу.

Молчуны продолжали напирать на решётку, и та тихонько гудела под их телами. Кнут смотрел на это хозяйство и размышлял: не таким помнил он этого щуплого трусливого ППС-ника, который чуть ли не в обморок падал при каждом шорохе. Сейчас перед ним стоял жесткий, уверенный в себе человек. Даже смотрел он теперь по-другому. Что-то явно с ним произошло, что изменило его…

Тут взгляд Кнута, скользнув по голым телам за решеткой, остановился на сером от пыли и грязи полу камеры: там, под босыми ногами молчунов, лежал пистолет. Они то и дело задевали его ступнями, отпинывая с места на место.

— Смотри-ка, — Кнут кивнул на решётку. — У них там, в камере, оружие. Надо бы забрать.

— Да как ты его заберёшь? — отозвался Вова. — Их же там полно. Я уже пробовал и так, и эдак подцепить — ничего не выходит. — Он вдруг ехидно прищурился и внимательно посмотрел на Кнута. — Хочешь войти? Попробуй. Поглядим, что из этого у тебя выйдет.

— А если перестрелять их? У тебя же есть автомат.

— У меня всего семь патронов, а их там битком. Я уже думал об этом.

Кнут ещё раз глянул на пистолет под серыми ступнями. Вот так задачка. Ствол лежит в двух шагах — а не взять.

“Ладно, — подумал он. — Потом разберемся. Что-нибудь да придумаем. Ведь оружия у нас нет вообще никакого. А тут пистолет бесхозный валяется…”

Они прошли дальше. В соседней комнате размещались столы и пульты с отключенными мониторами, а за ней обнаружилась небольшая каморка — судя по продавленному дивану и электрическому чайнику на столе, в прошлой жизни это была комната отдыха для сотрудников.

— Вот здесь я и живу. Проходите, не стесняйтесь.

Сам он плюхнулся на облезлый диванчик, аккуратно отставил в сторону палку, а автомат пристроил на коленях — не в руках, но и не далеко, чтобы в любой момент схватить. Кнут это сразу подметил. Не доверял им Вовчик. Оно и понятно. Теперь каждый друг другу волк…

— А ты изменился, — сказал Кнут, внимательно разглядывая ППС-ника. — Я ж помню, каким ты был тогда. Вечно трясся, мямлил чего-то себе под нос… Случилось чего?

— Изменишься тут… — невесело усмехнулся Вова. — Когда каждый день на волосок от смерти.

— А что с тобой приключилось-то? Ты же с группой Беркута, вроде, остался. Как так вышло, что отбился от своих?

Лицо Вовы разом сделалось каменным.

— Своих? — процедил он сквозь зубы. — Да гори они в аду, эти “свои”. Эта рыжая тварь меня подставила!

— Какая рыжая тварь? — не понял Кнут.

— Та девка из их группы, байкерша. С битой которая ходит. Мы вылазку в город делали, и на нас стая напала. Так вот она решила спасти себя и Беркута, пожертвовав мною. Дала со всей дури мне битой по ноге — и дёру. Молчуны на меня всей толпой накинулись, думал, всё — кранты мне, а она — в другую сторону ускакала. Сука…

Его пальцы, сжимавшие автомат, побелели.

— А-а, так вот почему ты хромаешь, — Кнут кивнул на палку. — А что с ногой-то было? Перелом?

— Да откуда ж я знаю? Может, и перелом. Болела так, что ходить не мог. И до сих пор ноет. Рентген мне тут, сам понимаешь, никто не делал.

— А спасся-то как, если на тебя, раненого, целая стая накинулась?

— Лучше не спрашивай. Забился под автобус. — Вова смотрел куда-то мимо них, в стену. — Их целая стая была. Лезли со всех сторон, руки свои под днище совали. А под автобусом люк оказался, канализационный. Пара и зацепила, морда тоже еле зажила. Я крышку сдвинул и вниз ушёл. Три дня там просидел. Без еды, без воды, с ногой этой. Капли конденсата со стен слизывал.

Он помолчал, и желваки ходуном ходили у него под скулами.

— Потом вылез и вот — добрёл сюда. Нога помаленьку зажила, болит время от времени, зараза, но хоть ходить могу.

— Вон, значит, как... — задумался Кнут. — А где они теперь? Беркут этот со своей группой?

— А хрен их знает, — Вовочка дёрнул плечом. — Да мне и без разницы. Надеюсь только, что когда-нибудь пересекусь с ними. И смогу поквитаться… Со всеми… Они ведь меня за человека даже не считали. Все время издевались, говорили, какой я никчемный.

Он сказал это ровно, но по взгляду было заметно, что внутри у него бушует пламя ненависти. А из-за стены снова загрохотало: сторожевые псы Вовочки напоминали о себе.

***

Прошло два дня, наступил третий — но в палаточный лагерь в лесу так никто и не вернулся.

Ни мать мальца, ни прочие обитатели кемпинга не объявились, и надежда на их возвращение таяла с каждой минутой. Да и спокойствие наше было на исходе: в любой момент на огонёк могла пожаловать стая или кто-нибудь из оголодавших выживших, бродивших по лесам.

— Я вот что думаю, — сказал за завтраком Ефим. — Надо уходить вниз по реке. Все поселения испокон веку по берегам ставились: держись воды — и на людей выйдешь. А лесом пойдём — заблудимся к чертям, и поминай как звали.

— Пешком вдоль берега долго, — заметил Филин.

— А кто говорит, что пешком? Плот сладим. Река сама понесёт — знай правь.

Мысль всем пришлась по душе, и за дело взялись в то же утро.

В хозяйственной палатке среди прочего добра нашлись ножовка, топорик на длинной ручке и целый моток капроновой верёвки — туристы, царствие им небесное или же благополучного пути, смотря по тому, где они всё же, собирались явно основательно. Ефим первым делом повёл нас по берегу и с ходу забраковал три дерева из четырёх.

— Сырое бревно в воде — что утюг, — поучал он, постукивая обухом по стволам. — Нам только сухостой нужен. Вот, гляди: кора отслоилась, звенит — это наше.

— Ты как говоришь, будто всю жизнь в глухой деревне прожил, лес валил да рыбу ловил, — пошутил Филин. — Городской же, вроде? Наверняка твое общение с природой-матушкой ограничивалось лишь вылазками на дачу?

— Ну не скажи… — покачал головой Ефим. — Когда помоложе был, и на рыбалку ездил, и в тайгу за шишками да грибами.

— Молодец, дед. Видишь, как оно теперь всё пригождается, а кто бы знал.

— А ты поживи с мое… — деловито прищурившись, ответил Ефим.

Свалили несколько сухих сосен, каждую отмерили метра по четыре и распилили, срезали сучья. Брёвна вышли толщиной с хорошее ведро — не тяжеловесы, но и не хворост. К воде таскали волоком, вдвоём-втроём, и к вечеру первого дня все бревна лежали рядком у самой кромки. Руки отваливались, спины не разгибались — зато материал был готов. Поработали сегодня плотно.

Все следующее утро крепили и вязали. Ефим командовал по-хозяйски: брёвна уложили на два поперечных подтоварника, и он показывал, как тянуть верёвку восьмёркой, с оттяжкой, чтобы узел не полз. Тут же вырубили и пару шестов подлиннее.

Искра же возилась с малышом. Он к ней как-то удивительно быстро привязался. Профессор был на подхвате — подавал, придерживал, путался под ногами и дважды чуть не утопил топорик. Что тут скажешь — человек науки. К хозяйственным делам не приспособлен.