Рафаэль Дамиров – Обитель выживших. Том 3 (страница 5)
— Да мы не местные, — уклончиво проговорил я. — От стаи молчунов спасались, вот и пришлось уходить по воде.
— Молчунов?
— Обратившихся людей, — пояснил я. — Так мы их называем.
— Всё понятно, — покивал Прохор. — А направляетесь-то куда?
— Если бы знали… Вот вышли к людям, к вам… уже который день по лесам блуждаем.
— Ну если вы человеки не злые, то поможем вам. Голодные небось? — проговорил Прохор, и морщинки у его глаз собрались лучиками. — О, гляжу, у вас и мать с ребятёночком. Нельзя голодать, дитё ведь…
— Это не мой сын, — поджав губы, проговорила Искра, а сама только крепче прижала мальчонку к себе. — Мы… нашли его. Нашли в лесу.
— Как это, в лесу? — старик свел седые брови на переносице, с виду он был обычным пенсионером, но вот рубаха на нем из льна и поясок тесемкой — совсем не из привычной прежде современности.
Впрочем, после всего увиденного и пережитого эти детали не казались такой уж диковинкой. Главное, эти двое в разуме и стволами в нас не тычут.
— Представляете! – отвечала тем временем Искра. – Там были палатки и… вы не знаете, где его мамаша, случайно? А? Ну вы же здесь местные…
— Батюшки! — всплеснул руками Прохор. — В лесу! Такую кроху! Да как же он там один остался?
— Я же говорю! Понятия не имеем… — раздражалась Искра, всё, что касалось мальчонки, ее почему-то здорово задевало. — Видимо, бросили его в лагере… от беженцев остался… Но кроме него там никого не было…. Мы все просмотрели. Мы сами там несколько дней пробыли, специально ждали. Это там, не так далеко, выше по течению.
— Ох-хохо, — покачал головой Прохор, сердобольно поглядывая то на ребенка, то на Искру.
— А вы здесь где-то живёте? — спросил я.
— С божьей помощью обитаем, — кивнул Прохор. — У нас тут своё поселение, небольшое. Мы в нём давненько живём — отцы наши от городской суеты ушли, а нас сюда мальцами привезли. В большой мир не лезем, и он к нам не суётся. Живём, чем Бог послал... И сейчас особливо это нам помогает. Выжили мы, когда другие голыми по лесам бегают да на каждый звук бешеной псиной бросаются. Только что не лают, а молчат, рты раззявив.
— Это молчуны, — кивнул я. — А вы как избежали обращения?
— Обращения? – вскинул седую бровь старик.
— Ну… ваши люди из поселения, – разъяснил я. — Как они не превратились в этих голых?
— С божьей помощью… — прищурился дед. — Что ж, пойдёмте в поселок, чего на берегу толочься...
Он указал рукой на тропинку и первым повернулся к лесу. Давид молча подхватил с камней плетеный садок — в ней трепыхалось несколько крупных рыбин. Потом свернул веревку с крюком в моток, повесил через плечо и зашагал следом за отцом. Выглядели они вполне адекватными, так что мы без всяких сомнений и совещаний пошли следом.
Топали через лес около получаса. И вот, наконец, чаща отступила, обнажив широкую излучину реки с поймой.
Мы разом встали.
Посреди глухомани, в широкой луговине у изгиба реки, стояло настоящее село будто бы из прошлого века — дворов тридцать, не меньше. Дома были не дома — терема: срубы из потемневшего кругляка с резными наличниками, а у иных — даже с башенками наверху. Между домами зеленели огороды с кустистой картошкой, а по краю поселения, у самого леса, стояли рядком ульи-колоды. Ни столбов, ни проводов — будто мы вышли не в поселок, а из своего века в чужой.
— Ну как? — Прохор довольно огладил бородёнку, глядя на наши ошалелые лица. — То-то. Руками всё, без городских штучек. Электричества у нас отродясь не было — и слава богу: как весь ваш свет погас, мы того и не заметили. Мир ваш катится в пропасть, а у нас ничего не меняется.
— А от молчунов как обороняетесь? — спросил Филин, оглядывая не слишком массивную изгородь из горбыля. — Таким разве что овцу удержишь. Забор-то у вас — одно название.
— Молчуны? Так вы, значит, их называете? Для нас они падшие. Но пока то, разве что, разговоры.
— Неужели к вам еще ни один не забредал?
— А нас Бог бережёт, — просто ответил Прохор и посмотрел на Филина ясными глазами. — За столько лет ни одна беда через реку не перешла. А через лес и подавно… Вот только вы теперь, будто с неба свалились…
Филин скептически нахмурился, но переспрашивать не стал.
По селу мы шли, как по музею. Пахло дымком и свежей щепой; где-то тюкал топор, от дальнего двора доносился перезвон металла и шипение — кузня, определил я. Мужики ходили в холщовых рубахах навыпуск, бабы в длинных платьях и платках. И все при виде нас останавливались, чуть кланялись Прохору и провожали нашу компанию долгими взглядами. Так смотрят в любой глухой деревушке, где чужаки – небывалая редкость.
Детей я приметил всего двоих или троих, и это в селе на тридцать дворов, — но додумать эту мысль не успел.
— Вот и хата моя, — объявил Прохор.
Двор у него был просторный и до того ухоженный, что казался сошедшим с картины, как в Шушенском: поленница выложена ровной стенкой, полешко к полешку. Под навесом сушились пучки трав, связанные с аптечной аккуратностью. У дальнего угла стоял бревенчатый амбар, и на его двери висел тяжёлый кованый замок, и даже он казался будто бы чужеродным — других замков я в этом диковинном селе пока что не видел. А за амбаром, у самой бани, торчал из земли резной деревянный столб в человеческий рост, с грубо вырубленным ликом — глаза-щели да борода клином.
— Это что у вас? — кивнул я на столб.
Но Прохор вопроса будто и не услышал. Только поторопил нас дружелюбно:
— Ну чего-сь застыли? А ну-ка проходите в дом, да не тушуйтесь…
Мы вошли. В избе было сумрачно и чисто. Вдоль бревенчатых стен тянулись широкие тёсаные лавки, у окна стоял длинный стол на толстых ногах, в углу белела громадная печь. Всё — стол, лавки, посудные полки — было из дерева, гладкого, выскобленного вручную, явно без станков и без единой капли краски или лака. Пахло сушёной травой, тёплым хлебом и ещё чем-то сытным, наваристым.
Навстречу из соседней комнаты вышла женщина — немолодая, худенькая. Она прижала к груди руки и удивленно уставилась на нас.
— Познакомьтесь, жена моя, Марфа, — сказал Прохор.
— Проходите, проходите, гости дорогие! — захлопотала та, будто мы были не чужие люди с реки, а долгожданная родня. — Садитесь за стол, я как раз картошечки отварила, мужа с сыном к обеду ждала, но на всех хватит.
Она забегала между печью и столом, и стол этот на глазах стал заполняться: миска дымящейся круглой картошки, квашеная капуста с солеными огурцами из бочки, маринованные грибы, жареная речная рыба на большом блюде. Посреди всего этого богатства встала бутыль с чем-то тёмным. Я уж подумал, это домашнее пиво, но оказалось другое.
— Квасок свой, на травах, — похвалилась Марфа. — Испейте с дороги.
Мы, издёрганные борьбой за жизнь и подначиваемые ароматами, набросились на угощения, ели так, что за ушами трещало. После сухарей и консервов домашняя еда казалась царским угощением, а уж рыба и вовсе таяла во рту.
— Спасибо, хозяюшка, — поблагодарил Ефим, отваливаясь от стола. — Давно мы таких яств не видали.
— Спасибо, — кивнул и я, и все остальные следом.
— А вы оставайтесь у нас, — вдруг напрямую предложил Прохор, разглаживая бороду. — Как я успел понять, идти вам всё одно некуда. А у нас здесь хорошо, спокойно. Люди добрые, приветливые. И дом вам свободный найдём.
Мы переглянулись. Предложение было заманчивое — крыша и еда, — но что-то во всём этом было неправильное, и я никак не мог ухватить, что именно. Всё выходило слишком гладко: чужаков с реки — сразу за стол, сразу в дом, живите сколько хотите. Так встречают либо святые, либо те, кому от тебя что-то нужно.
В святых людей, признаться, я не верил давно.
— Спасибо, конечно, за предложение, — сказал я. — Но слишком уж оно неожиданное. Подумать надо. У на свои дела… Но еще раз спасибо.
— Какие-такие дела? Мир теперь весь тут, а не в городе, не в муравейниках и дорогих городах. Подумайте, подумайте, — закивал Прохор, ничуть не обидевшись. — Решение сурьезное, а потому мы вас не торопим. Поживите пока гостями. А понравится — насовсем останетесь. — И он подмигнул.
Тут дверь отворилась, и в избу вошёл ещё один молодец — постарше Давида, пошире в кости, лицом как две капли похожий и на брата, и на отца. Он встал у порога и угрюмо оглядел нас, не говоря ни слова.
— О, познакомьтесь, — сказал Прохор. — Это старшенький мой. Акимушка.
Акимушка, зыркнув на нас, прошёл к умывальнику в углу, долго и тщательно мыл руки, потом сел за стол рядом с нами. Мать тут же поставила перед ним полную тарелку, и он принялся есть, молча и размеренно, иногда поднимая глаза на нас. На каждого по очереди. На Искре его взгляд задерживался дольше всего — тяжёлый и с блеском азарта, как у покупателя на ярмарке.
Искра почувствовала этот взгляд, нахмурилась и пересадила мальца с колен так, чтобы тот оказался между ней и Акимом.
— Акимушка у нас нынче на строительстве трудится, — с гордостью проговорил Прохор. — Дом новый решил справить. Большой дом, на семью будущую.
— Жениться, что ли, надумал? — спросил Филин.
В вопросе чувствовалось осторожное любопытство – мол, кто знает, как вообще тут у вас устроено. Впрочем, Филин ко всему и вся относился и с подозрением, и с расчётом одновременно.
— Даст Бог — женится, — уклончиво ответил Прохор и почему-то тоже посмотрел на Искру. — Дело молодое.