Радуга Светлова – Герань для Маши. Сборник рассказов (страница 3)
Мысли выпить на радостях появлялись очень часто, чего скрывать? Пару раз приносил домой по привычке пару баночек пива, но Маша упирала руки в бока, садилась рядом.
–И мне налей!
Пустота в душе со временем заполнилась, да и как тут пить, когда будущая учёба Машкина стоит как полёт на луну? А жильё для девочки? Не век же ей в однушке с отцом жить…Копить да копить Николаю, как раз кстати повышение небольшое на службе случилось – не зря Маша тогда его в костюме на работу силой отправила, негоже такому деловому дяде бездельничать, собрался духом, даже курить почти не ходил.
Это вам не в вытянутых спортивках как стажёр бегать… Буквально пару недель из себя строил толкового работника, а начальству хватило и этого, заметили Николая, стали поручать ответственные задания…
Возвращаясь однажды с работы, он вдруг приметил ту самую женщину, которой он нагрубил когда-то из-за пустой банки пива – она стояла у магазина и продавала герань, с маленькими, еще совсем зелёными бутончиками в нескольких местах. Точно такую же, что пятнадцать лет назад принесла в дом Женька. Она тогда и не успела зацвести, быстро засохла после её ухода, а он просто выкинул всё прямо с горшком…
Вздохнул, пошагал скорее домой, опасаясь быть замеченным женщиной, что вспомнит его, закричит на всю улицу какой он плохой… Спустя пару шагов остановился, резко развернулся, словно что-то вспомнил и вернулся к магазину.
–Почём Герань бабушка?
–Сто рублей сынок, не смотри, что куцая, вон, скоро зацветет!
Коля и сам не знает почему – никогда так раньше не поступал! По примеру дочери достал из кармана пятитысячную купюру и прижал к себе цветок. Женщина крутила бумажку растерянно, оглядывая соседок в надежде, что найдёт размен и в тот момент, когда она собралась было бежать в киоск, Коля опомнился.
–Сдачи не надо бабушка, я же для дочери беру!
Женщина прослезилась, не сдержала чувств.
–Ох, Сынок, как же так? Спасибо тебе, дай бог здоровья тебе и доченьке твоей! Куплю сегодня лекарство… На пенсию-то не разгуляешься… Вот ведь человек какой хороший!
Коля почти бежал домой, к дочери, осторожно прижимая к себе цветок герани, местами вытянувшийся не к месту, но пышный, с нежными бутончиками и его распирало непонятное чувство, от которого хотелось плакать и смеяться одновременно. В нетерпении нажимая на звонок, он хотел поделиться с Машой своим поступком, скорее рассказать, как его впервые назвали "Хорошим человеком"…
Маша встретила его с улыбкой, но при виде "подарка" как будто сразу сникла, резко поставила цветок на подоконник, затихла… Грустно улыбнулась и быстро вытерла покрасневшие глаза. Подбородок её задрожал. Коля на миг испугался, что чем-то обидел дочь, сделал что-то не так…Но девочка, помолчав минуту, вдруг вскочила, обняла отца.
–Это мой любимый домашний цветок. У нас с мамой они всегда стояли по всему дому. Как же ты угадал, Пап…Папа…
Девочка едва справилась с эмоциями, совсем по-детски вытерла кулачками мокрые глаза, чем тронула за живое Николая и улыбнулась, словно вспомнила что-то важное, доброе.
–Да, кстати, надо будет тебе к тёте Марине, соседке зайти, пару полок прибить и кран посмотреть… Она будет ждать!
Герань на второй день зацвела ярко красными цветами…
Муж родной
Фёдор заболел и лежал, почти не вставая уже который месяц, почти утратив надежду на исцеление. Характер его стал капризный, ворчливый и до безобразия противный, что, впрочем прощала ему сполна Зинаида, жена. Только одна она и крутилась сейчас возле мужа, потакая его просьбам, порою бессмысленным и глупым.
Перед соседями, знакомыми поджимала губы, не отвечала на грубые высказывания мужа, как можно скорее бежала исполнять распоряжения Фёдора, будь то придвинуть поближе телевизор или "заткнуть пасть" Барсу, дворовому псу, облаявшего прохожего.
–Болеет человек, душа его мечется, требует любви и заботы. Кто, как не я, родная жена, ему станет опорой и поддержкой… Дети не торопятся показать своё уважение и почёт отцу… Едет одна, когда считанные дни остались… Лизка и вовсе расстроила, наплевала на всех.
Что интересно, никто не удивился поведению детей, не осудил их, только лишь молча кивали, без грамма сожалении о недуге соседа, мол, понятно всё и уходили. Особенно черствыми казались со стороны люди постарше, кто во всей красе повидал жизнь соседскую, те, кто знал Фёдора с младых лет…
–Что потопал, то и полопал…
Юля со странным чувством заезжала в свою деревню, непонятым… Вроде это то место, которое должно вызывать приятные воспоминания, ностальгию по детству, отозваться в душе и сердцем нежным чувством, сладкой, легкой грустью в сердце об ушедших годах…
Но нет…
Вот магазин, он уже закрыт много лет, покосился чуток, краска облупилась, но Юля как сейчас видит перед глазами картину, где стоит папка на шатающихся ногах и просит восьмилетнюю дочь выпросить у продавщицы шкалик и пачку примы…
Не трудно ни капельки девочке это сделать, хотя бы попытаться, уже не в первой этой делать, давно ушел стыд… А если не поможет отцу, так обругает её, да всё равно найдет где угоститься, только потом еще хуже будет за непослушание… И не так тревожит девочку его пьянство – все в деревни пьют, особенно по выходным. Страшно другое – напьётся папка и начнётся у всей семьи "веселье" до самого утра.
–Где ты, овца, недоделанная? Зинка! Стакан дай и огурцы нарежь! Придушил бы тебя да руки марать марать неохота… Эй, глухая что ли? Ах ты тварь…
Это он зашел в дом, со злостью скинул калоши и глухо стучит кулаком по бревенчатой стене, зовёт жену. Юля ужасается, удивляется поведению матери, вместо того, чтобы выйти к нему, ответить, кинуть в пьяную морду чего он хочет, она специально злит его, сидит молча перед телевизором, и бровью не ведёт.
–Мамочка, ну пожалуйста, ради всех святых (научилась у бабушки словам), отдай ему, он же сейчас разозлится, ударит тебя!
–Счас! Нашёлся мне тут хозяин, налакался с самого утра, а я бегай перед ним! Алкаш!
Это она говорит нарочно громко, чтобы он услышал и начинается ужас для маленькой девочки…Глаза Фёдора налились кровью, он решительным шагом идёт к Зинаиде, на ходу сжимая кулаки. Никогда не забудет Юля этих ударов, что звучат у ней прямо над головой, не вычеркнуть из памяти никогда, как она кидается на защиту матери и закрывает своим маленьким телом её от отца.
Если не отшвырнёт её со всей силой отец, то попадало ей, сильно попадало – по голове, по спине, Фёдор в запале и не смотрел куда бил, словно желая и вовсе угробить жену. Не чувствовала девочка боли, намного больнее было видеть, как держится мама за щеку, за голову, как лежит, свернувшись клубочком на полу, уронив заботливо слепленные утром пирожки со стола прямо на скомканную дорожку…
Очень страшно было видеть девочке, как навзрыд плачет мама, сотрясаясь в рыданиях, а несколько раз он выбивал ей зубы и частенько кружилась у женщины голова… Не забыть этих леденящих душу кадров перед глазами, что порою снились в кошмарах уже взрослой Юлии…
Но есть и не очень грустные мысли из детства, они даже чем-то весёлые, покойные – это когда Фёдор до такой степени бушевал, что хватался за топор или нож, тогда сгребала Зинаида своих двух дочерей и в чём были, убегали на улицу. Не важно – был день или ночь, лето или суровая зима, бежали они втроём, спасаясь от гнева пьянющего мужика, искали себе ночлег у добрых людей.
Вот тогда девочки вздыхали спокойно, хотя бы на несколько часов – не ударит их маму отец, можно спокойно заснуть будет у добрых людей, не бояться за неё… Все соседи знали про эту семью, открывали двери молча, стелили на пол матрас, девчонкам давали молока и хлеба, ругали Зинаиду, на которою уже было жалко смотреть, с постоянными фингалами под глазами и по всему телу.
–Зина, до добра это не доведёт! У тебя же мать в соседней деревне, брат недалеко, уезжай ты от этого злодея! Убьёт ненароком тебя или детям навредит!
–Хорошо сказать! Чай не дурак совсем, детей обижать, да и деньги приносит какие-никакие.
После короткого момента покоя и тишины наступало и вовсе что-то невообразимое, для девочек совершенно непонятное… Посреди ночи женщина вдруг начинала жалеть мужа-алкоголика, тихонько шла к себе домой, проверять, не угорел ли в бане, не погасла ли печь в доме. Слушала сердце спящего, не остановилось ли? И… Оставалась там до утра, забирая детей уже довольная, с одинаковыми оправданиями.
–Ну перебрал мужик вчера с устатку, лишку, чего теперь – крест на Федюшке ставить? Так-то он неплохой. Юля, Лиза, чего расселись, папка ждёт, один там сидит, больше не ругается, трезвый.
Девочки неохотно выползали из-за стола где наслаждались не сколько вкусным завтраком, сколько тёплой семейной атмосферой, где муж называл жену ласково, помогал ей и шутил с детьми, с любовью поглаживая их по головам. Вовек бы Юля с Лизой не уходили отсюда и жили бы хотя бы как прислуга в кино…
Куда не коснись, куда не взгляни – отовсюду, словно тараканы ползут эти воспоминания у взрослой Юльки и так больно, что не хотелось сюда приезжать никогда… Сейчас, будучи беременной, пожалела мать, что одна горюет тут о скорой кончине мужа, надо бы поддержать, побыть рядом в трудную минуту…
Лиза и вовсе, ни разу после окончания школы не приезжала в отчий дом, звонит матери раз в неделю, шлёт изредка открытки и даже сейчас, когда Зина слёзно умоляла младшую навестить отца, что со дня на день должен покинуть мир, равнодушно дала ответ.