Радомира Теплинская – Медвежья лощина (страница 10)

Она топнула ногой, подняв облачко пыли.

– Я не хочу разговаривать с «высшими»! Я хочу видеть свою семью, своих друзей, свою жизнь! А не торчать здесь, как экспонат в зоопарке для ваших утех!

Эти слова стали последней каплей в чаше. Спящий, который до этого момента сдерживал себя из последних сил, рухнул на траву, всем телом содрогаясь от безудержного смеха. Его хохот был таким громким и заразительным, что птицы вспорхнули с ближайших веток, испуганно улетая прочь. Слезы текли по его щекам, а в глазах плескалось неподдельное веселье. Он казался совершенно неспособным остановиться, словно Алисины слова пробили некую плотину, и теперь его переполняла безудержная радость. Лежа на траве, он продолжал хохотать, захлебываясь воздухом и бессильно размахивая руками. Этот смех, казалось, был реакцией на всю абсурдность ситуации, на всю безысходность Алисиного положения и на всю комичность их взаимодействия.

8

Эрик резко сел на кровати, словно катапультированный невидимой силой. Сердце колотилось в груди, отбивая бешеный ритм, а тяжелое, рваное дыхание обжигало пересохшее горло. Всё тело покрылось предательской испариной, словно он только что вынырнул из ледяной воды. Холодный, липкий пот обволакивал кожу, заставляя непроизвольно вздрагивать, словно от прикосновения ледяных пальцев, блуждающих по телу. В полумраке комнаты его взгляд метался, беспокойно скользя по предметам мебели, пытаясь ухватиться за знакомые очертания, за твердую почву реальности, чтобы убедиться, что он в безопасности, в своей постели, в своем доме.

Сон был таким реалистичным, таким… живым, что на несколько мгновений он действительно поверил: вот он снова там, в этом прекрасном, умиротворяющем лесу, лесном оазисе, до которого ему, вероятно, никогда больше не добраться в реальности, а только в этом изматывающем сознание сне. И перед ним – знакомые, но измученные лица: коротко стриженная девушка, чьи глаза, несмотря на усталость, полны невысказанной грусти и глубокой потери, мужчина с длинными, спутанными волосами, словно проснувшийся от долгого, кошмарного сна, отягощенный его последствиями, и два мальчишки, неподвижно лежащих без сознания на влажной земле, словно выброшенные безжалостной волной на чужой и неприветливый берег. Их бледные лица и неестественная поза вселяли животный ужас.

Раньше кошмары были другими. Если это вообще можно назвать кошмарами. Скорее, мучительные, смутные образы насилия и потерь, преследовавшие его в полузабытьи, рваные обрывки воспоминаний, которые он тщетно, годами, пытался собрать в единое целое и осмыслить. В этих фрагментах он снова и снова оказывался там, в той проклятой долине, чувствуя тошнотворный запах пороха, видя искажённые ужасом лица погибших товарищей, слыша крики боли и отчаяния, эхом отдающиеся в его голове, разрывая ее на части. Были и эпизоды лунатизма, периоды бессознательного блуждания по дому, пугавшие его самого и, конечно, его близких, оставлявшие его на следующий день опустошенным, разбитым, и полным необъяснимого, гнетущего страха. Иногда его захлестывала немотивированная агрессия, вспышки гнева, возникавшие, казалось, из ниоткуда, и направленные на тех, кто пытался к нему приблизиться, коснуться его израненной души своим сочувствием, своими теплыми словами. Но такого… такого, как сейчас, ещё ни разу не было. Это был не просто кошмар, а яркое, осязаемое погружение в прошлое, стирающее грань между реальностью и воображением, затягивающее его в воронку давно забытых, но не пережитых до конца эмоций и болезненных воспоминаний. Сон настолько захватил его, что он почти физически мог почувствовать влажность травы под ногами, услышать пение птиц в кронах деревьев и даже ощутить легкое, прохладное прикосновение ветра к лицу, несущее с собой запахи леса и сырой земли.

Посттравматический синдром – та ещё дрянь. Он, как никто другой, знал это. Знал по себе, по бесконечным, безрадостным рассказам сослуживцев, травмированных войной не меньше его, по сухим строчкам учебников и медицинских статей, которые он с остервенением изучал во время длительной, мучительной реабилитации, пытаясь понять, что с ним происходит. Но теория – это одно, а практика – совсем другое, особенно когда рядом с тобой живут самые дорогие, самые любящие люди, чьи жизни неразрывно сплелись с твоей собственной. Как защитить их от своей боли, от своих внутренних демонов, от той тьмы, которая то и дело норовит вырваться наружу и поглотить все светлое на своем пути? Как убедить их, что он все еще тот человек, которого они полюбили, тот Эрик, которого они знали до войны, а не сломанный, искалеченный войной зверь, способный причинить им нестерпимую боль? Как доказать, что он способен на любовь, а не только на разрушение?

А если взять в расчёт тот факт, что он не просто человек, переживший войну, а хорошо обученный, профессиональный солдат, то дело дрянь втройне. Его годами учили убивать, выживать в самых нечеловеческих условиях, подавлять любые эмоции, превращая в безжалостную машину для убийства. Он – машина войны, запрограммированная на уничтожение, механизм, созданный для беспрекословного выполнения приказов, а не для любви, сострадания и заботы. И теперь эта программа давала сбой, выплескивая наружу накопившуюся годами боль и травму, грозясь разрушить все, что он так старательно строил после возвращения домой. Он не мог позволить себе потерять контроль, не мог допустить, чтобы его навыки и инстинкты обратились против тех, кого он должен защищать, против единственных людей, ради которых он еще жил. Он должен был найти способ справиться с этим, загнать обратно в клетку своих демонов, прежде чем эта кромешная тьма поглотит его самого и тех, кто ему дорог, оставив после себя лишь пепел и зияющую пустоту. В комнате воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь его прерывистым, сбившимся дыханием – предвестник грядущей бури, которая с каждой секундой набирала силу и разворачивалась в его истерзанной душе. Он чувствовал, как она подступает все ближе, угрожая захлестнуть его с головой. Он должен что-то предпринять. Прямо сейчас.

Лекарства, которые когда-то прописывал ему психиатр, словно утратили свою силу, превратившись в бесполезные пилюли, не способные заглушить бушующую в нем бурю. Казалось, активный ингредиент испарился, оставив лишь мел, который он глотал с горечью поражения. Доктор, вначале полный оптимизма и готовый бросить вызов любым демонам, теперь лишь беспомощно разводил руками, в его глазах читалось отчаяние и признание собственного поражения. Арсенал его знаний, его опыт, годы практики и постоянного изучения новых методик – все оказалось бессильным перед лицом посттравматического синдрома Эрика. Болезнь цепко держала его, словно вампир, выпивающий все жизненные силы, не поддаваясь ни одной попытке лечения, словно нарочно издеваясь над их усилиями, играя с ними в жестокую игру, где выигрыш – лишь продолжение мучений Эрика.

Сеансы психотерапии, призванные залечить душевные раны, очистить их от гноя воспоминаний, вопреки ожиданиям, казалось, лишь вскрывали новые, более глубокие и болезненные слои травмы. Вместо исцеления, они выкапывали похороненные кошмары, заставляя их танцевать перед глазами Эрика, усугубляя его страдания. Он чувствовал себя археологом, раскапывающим древнее захоронение, но вместо ценных артефактов находил лишь кости и прах, напоминающие о смерти и разрушении. Облегчение не приходило, а лишь нарастало чувство безысходности, словно его затягивало в зыбучие пески отчаяния.

Он продолжал просыпаться в холодном поту, простыни влажные и склизкие от страха, сердце бешено колотилось в груди, словно птица, бьющаяся в клетке, а в голове вновь и вновь прокручивались сцены пережитого ужаса, как заевшая пластинка. Кошмары, непрошеные гости из прошлого, посещали его каждую ночь, не давая покоя и превращая сон в пытку, заставляя вновь переживать события, которые он отчаянно пытался забыть. Никакие снотворные, даже самые сильные, купленные втайне и принятые в огромных дозах, не могли избавить его от этого кошмара наяву. Они лишь притупляли сознание, оставляя кошмары реальными и осязаемыми.

Дневные панические атаки стали его постоянными, незваными спутниками, преследуя его повсюду, как тень, от которой невозможно избавиться. Они обрушивались на него внезапно, без предупреждения, словно удар молнии, заставляя цепенеть посреди шумной улицы, парализуя его волю и превращая в беспомощную куклу, дергающуюся под невидимыми нитями страха. Иногда атаки душили его в собственной квартире, превращая ее в клетку, лишая возможности дышать, заполняя легкие обжигающим страхом, словно кто-то накинул ему на лицо подушку, лишая кислорода.

Доктор, наблюдая за его мучениями, видел, как медленно угасает искра жизни в глазах Эрика, чувствовал, что его профессионализм терпит крах. Беспомощность парализовала его, угнетала, словно тяжелый груз, лежащий на плечах. Ему казалось, что он исчерпал все доступные методы, что арсенал лекарств и техник бессилен перед таким глубоким, изматывающим страданием. Он понимал, что копается в темноте на ощупь, не имея ни малейшего представления, как помочь Эрику выбраться из этой бездны. Он чувствовал себя слепым поводырем, ведущим другого слепого через лабиринт.