Радислав Лучинский – Чëрный Выброс: подкритическая реактивность (страница 32)
С Рэем и Сэнедом, правда, он, баранина упрямая, так и не разговаривал. И вообще всеми способами демонстрировал, насколько он жалкое сэнедово существование не одобряет. Но скандалов больше не закатывал, хоть на том спасибо. Инопланетный бэ-энчик, впрочем, в друзья к нему тоже не просился. По-настоящему близко он сошёлся, кроме, конечно, Рэя, с Линой и всё той же Оксаной. Которую с жарким интересом расспрашивал о всевозможных подробностях "землянского" бытия. Со всеми остальными, кроме Чернобыльникова, конечно, быстронейтронник держался доброжелательно, но не по-дружески, скорее, а с этаким обещанием и ожиданием дружбы. Всё та же Оксана сказала, что он напоминает дворового котëнка, который совсем не против погладиться, но из подвала выбегает всё-таки прежде всего не для этого, а по своим Очень Важным Кошачьим Делам. Всячески демонстрируя независимость.
Разговаривать с бэ-энчиком, кстати, теперь было непросто. И нет, не из-за независимости и даже не из-за Тошки. А из-за ретранслятора.
То ли программистом Сэнед был аховым, то ли иномировая нежная техника сочла русский язык слишком сложным или наоборот, чересчур простым и решила его по-своему реформировать. Но в итоге урмильский быстронейтронник оказался обладателем самой оригинальной манеры говорить во всём Светлояре, если не во всём Советском Союзе. Машина послушно и безотказно конструировала для своего хозяина все нужные слова и фразы. Но делала это так, что будь поэты-авангардисты начала двадцатого века сейчас живы, они непременно бы хором умерли. От зависти.
Все местоимения прилагательные и глаголы в сэнедовских предложениях находились на своих местах. А вот их отдельные части играли в немыслимую чехарду, соединяясь как попало и с чем придëтся. Слова дрыгали приставками, ехидно подмигивали суффиксами и звучали совершенно по-сумасшедшему. "Любировать". "Хлебность и булкость". "Сначала побродую пешком, а потом машинируюсь на автобусе". В общем, слушать это, не давясь от смеха, было решительно невозможно. На хихиканье Сэнед нисколечко не обижался и говорил, что ему наоборот "нравлится всех смеять". Рэйден, сам отчаянно ненавидевший попадать в смешное положение, сначала даже не поверил. Заглянул тайком в бэ-энячью ноосферу и считал, что да — действительно "нравлится". Раньше Сэнеду, слишком тихому и серьëзному, очень редко удавалось заставить собеседника хотя бы улыбнуться, а не то что расхохотаться. И теперь он искренне наслаждался новой способностью.
— Я совсем плохой помню жизнь, — чуточку виновато объяснял он, — Но раньше у меня не было другов. И подругов не было. Только коллеги. Я с ними был по работе беседуемый. Или научно споримый. А теперь Оксана говорит, что я совсем котиковый. Или как это? Котëнковый?
А вот с делами у "котëнкового", увы, всё было пока что плохо. Почти не двигались эти самые дела. Ставший уже традиционным костровский вопрос "Как там наша Исса?" потихонечку превращался в личное рэевское проклятие. Которое он вынужден был всюду таскать с собой, спать с ним, гулять с ним, в школе на уроках сидеть с ним. Будто у него теперь есть невидимый сиамский близнец, мëртвый и недоразвитый, совершенно бесполезный, постоянно отравляющий жизнь и высасывающий силы. В любой момент, утром, днëм, вечером, Михаил Констатинович мог выйти на связь и этот самый вопрос задать. Обычным своим, подчëркнуто ни к чему не обязывающим, капельку ироничным тоном. Как там наша Исса? Будто о кошке речь идёт или о недописанной домашке. Типа, ерунда это, делишко такое мелкое житейское. А вот сколько и чего стояло за этим небрежным вопросом на самом деле, понимали во всём городе только шесть активити и три человека. И дорого бы они все дали, чтобы не понимать.
Сам чекист за эти смутные дни потемнел лицом, осунулся. Под глазами обозначились мешки, сами глаза были красные и совершенно измученные. Похоже, он совсем переселился на работу. Ноосфероведение в третьей школе Михаил Контантинович временно не преподавал. Вместо него прислали, Меридианом клянясь, что ненадолго, тоненькую и робкую аспирантку Виталину Андриановну. Школьный народец моментально перекрестил её в Витамину Анальгиновну и тихо упрямо невзлюбил. Не за что-то конкретное, просто блëклая Витамина после яркого Михаила Константиновича казалась всем каким-то бродячим издевательством. В ответ она, одной Зоне ведомо почему, так же молчаливо и неумолимо невзлюбила Рэя, и он съехал по любимому предмету с пятëрок на слабенькие четвëрки.
Осень окончательно вступила в свои права. Солнце спряталось и не показывалось, дни становились всё короче. По утрам арбузно хрустел в лужах первый ледок. Приближался День Учителя. А потом, оглянуться не успеешь, как уже и ноябрьские праздники, демонстрация. На которую Рэю совершенно не хотелось идти, волоча за собой гнусного близнеца.
"Как там наша Исса?" — каждый день спрашивал Михаил Константинович по телефону или телепатически. И на этот вопрос пока что нечего было толком ответить.
Рэй думал о проклятой станции постоянно. Чистил зубы утром и думал. Завтракал — думал. Тащился в опостылевшую школу — и думал. На уроках, на переменах, по дороге домой, дома тоже. А когда ложился спать, треклятая Исса снилась ему во сне.
Рэй ходил в школу и на тренировки с наставниками из Храма, а маленький быстронейтронник тоже каждый день, словно на работу, ездил на бронированной чекистской машине в одну из лабораторий "Эпи-Центра". Там соответствующие специалисты пытались расковырять его блокировку памяти. Пока безуспешно. Возвращался Сэнед оттуда предельно измотанный и совершенно несчастный. Восстановить удавалось в основном какую-то житейскую ерунду, а все вещи, которые имели отношение к станции и аварии, раз за разом упрямо ускользали. Все остальные дружно пытались его утешать, но с каждым днём это было всё труднее. Хорошо хоть, что Сэнед не утратил живую интуитивную связь с родной станцией. Каждое утро он вслушивался в себя и сообщал, что АЭС Майтирэн жива и пока что в относительной безопасности. Но и Сэнед и все остальные слишком хорошо понимали, что это, увы, явно ненадолго. Что надо торопиться. Вот только ноосфера вселенной, обычно так гостеприимно распахнутая для светлоярского активити, продолжала равнодушно молчать в ответ на запросы о Майтирэне и Иссе. А время шло. Неумолимо тикало в часах, и это тиканье казалось Рэю издевательским смехом таинственного террориста.
Время шло. И сколько его осталось от четырëх иссовских месяцев, точно не знал в Светлояре никто.
Диск 8, фрагмент 2
Однажды, чтобы хоть немного разогнать хмурые тучи на небосклоне общего настроения, решили сгонять в кино. Тем более, что афиша обещала не какую-нибудь там любовную чепуху, а "питерскую из будущего" ленту про пожарных на орбитальной станции. Аккуратной Лине поручили купить на всех билеты, Рэй подрядился, если возникнет необходимость, телепатически пояснять для бэ-энчика детали, на которых зависнет его неподражаемый ретранслятор. Встретиться договорились в сквере возле кинотеатра "Икар" за час до фильма. На том, чтобы именно за час настояла всё та же Лина, обоснованно опасаясь безупречной пунктуальности Чернобыльникова.
Но познакомиться поближе с буднями космических огнеборцев Рэю оказалось не суждено.
Нет, Чернобыльников-то как раз в кои-то веки пришёл вовремя. "До отвала челюсти удивив ноосферу Мироздания" — прокомментировал ехидный ВВЭР, за что получил по шее одновременно и от Антона и от Дайичи. (От последнего, правда, только морально). Опоздала Оксана, обычно вполне организованная и лëгкая на подъём.
Сначала никто не беспокоился, ну, мало ли, почему человек задержался, а времени до сеанса вагон. Слопали по пирожку с мясом из ближайшего ларька, запили газировкой. Потеребили замеченную Эриком на газоне маленькую аномалию "химичка", но ничего интересного в ней не сболталось, малявка просто покрывала всё, что в неё запихивали кристалликами соли.
— Не повезло, — резюмировал ВВЭР для бэ-энчика, незнакомого ещё с таким типом аномальной активности, — Иногда удаëтся даже золото синтезировать или алмазы. Только очень редко. Сэнед на своём неповторимом языке ответил, что тягой к стяжательству не страдает, а смотреть, как на глазах обрастает блестящим серебристым налëтом засунутый в "химичку" мусор всё равно интересно.
Когда истязать аномалию окончательно надоело, спохватились, что уже без пятнадцати семь, а Росшанской до сих пор нет. Забеспокоились. Позвонили на коммуникатор. Равнодушный механический голос ответил, что аппарат выключен или вне сети. Позвонили на домашний из автомата. Из трубки понеслись длинные гудки. Послали телепатический вызов, но он бессильно размазывался по защите, которую Оксане недавно показал Рэй. Считать с ноосферы смогли только досаду и раздражение.
Когда до сеанса осталось десять минут, Рэйден, чувствуя себя в глубине души благородным страдающим героем и позорно балдея от этого, начал уговаривать остальных на фильм всё-таки идти. А сам он дождëтся рано или поздно Оксану, а потом они вместе возьмут себе билеты на завтра. Сэнед быть героем в одиночку Рэю не позволил и тоже остался. Снова склонился над "химичкой" и принялся засовывать в неё листья, бумажки, и всё, что только можно подобрать возле ближайшей мусорки. На его родине в Сиарнарской Зоне таких аномалий почему-то не водилось.