Радик Яхин – Убийства начинаются (страница 2)
Инга Войцеховская не пришла к завтраку. Сначала никто не придал этому значения – актриса была капризной, могла дуться, опаздывать, требовать особого отношения. Но когда полковник Лутов постучал в дверь её комнаты и не получил ответа, он выбил дверь плечом. Инга висела на шторе. Шнур врезался в шею так глубоко, что почти скрылся под кожей. На зеркале мёдом – откуда в замке мёд? – было выведено: «Осталось девять». Алевтина Соболева, повидавшая сотни смертей, заметила странность: под ногтями Инги не было следов борьбы. Она не хваталась за шнур. Она не пыталась спастись. Словно смерть пришла к ней тихо, и она открыла дверь.
Тимур Бахметьев стоял в углу, сжимая переносицу пальцами. «У неё были проблемы с мужем, – сказал он. – Я слышал, она проиграла суд по опеке. Могла покончить с собой». – «А мёд на зеркале?» – резко спросил судья. Тимур побледнел. Он был аллергиком, и об этом знали все, кто хоть раз ужинал с ним в ресторане. Мёд вызывал у него отёк Квинке. «Это не я, – выдохнул он. – Клянусь. Зачем мне её убивать?» – «Она угрожала рассказать налоговой о твоих схемах, – отозвался полковник Лутов. – Ты сам говорил об этом вчера за ужином». – «Я говорил! Но это не значит, что я…» Тимур осекся. Все смотрели на него. И в этом взгляде не было сочувствия.
Библиотека замка занимала три этажа. Книжные стеллажи уходили в темноту, лестницы вились виноградной лозой, и на каждой площадке стояли мраморные бюсты людей, которых никто из гостей не узнавал. Роберт Штольман взял с полки первый попавшийся том. Переплёт из тёленой кожи, застёжки сломаны, корешок рассыпается трухой. Он открыл наугад и прочёл: «Дело № 7. Тимур Бахметьев. 12 октября». Дальше шли даты, цифры, схемы. Он захлопнул книгу, но через секунду открыл снова. Это была не художественная литература. Это был архив.
Дневник нашла Анна Белозёрова. Он лежал на столике у камина, раскрытый на странице, где аккуратным каллиграфическим почерком было выведено: «Первым умрёт писатель. Он всегда умирает первым – потому что выдумывает чужие смерти, но боится своей». Анна читала вслух, и голос её срывался. «Вторым – та, что играет чужие жизни. Её смерть будет красивой, как в театре, и никто не заметит, что это не сцена. Третьим – тот, кто лечит, но не исцеляет. Его вскроют, как труп. Четвёртой – та, что облегчает страдания. Она упадёт с высоты, и земля примет её, как принимала всех». Алевтина Соболева слушала и молча гладила обсидиановый камень в кармане. Ей оставалось две страницы.
Отец Николай узнал свою историю на странице сорок второй. «Он не молился у постели умирающего, – гласил текст. – Он спешил на ужин и думал, что завтра успеет. Но завтра больной впал в кому и умер через три часа, не получив отпущения. Его душа ушла в темноту, а священник даже не запомнил имени». Отец Николай закрыл лицо руками. Ему было шестьдесят восемь, он служил в храме тридцать лет и за это время сотни раз отпевал, исповедовал, причащал. Но того человека – шахтёра из области, с чёрными от угольной пыли ладонями – он помнил. И не помнил. И помнил. «Господи, прости», – прошептал он. Залы молчали.
Тайная комната открылась случайно. Матвей Корсаков искал в библиотеке план замка, дёрнул корешок фолианта, который показался ему слишком новым, и книжный шкаф бесшумно отъехал в сторону. За ним был проход. Узкий, низкий, уходящий в темноту. Судья зажёг фонарик на телефоне – экран ещё светился, хотя сети не было – и шагнул внутрь. Через десять шагов коридор расширился, превратившись в круглую комнату без окон. На столе стояла пишущая машинка, в каретку была заправлена чистая бумага. Рядом – стопка фотографий. Десять лиц. Десять имён. И дата смерти каждого.
«Вы не убивали руками, – прочёл судья, перебирая бумаги. – Но ваши действия привели к смерти». Он отложил фотографию Инги. Под ней лежал лист с перечнем «преступлений» каждого из гостей. Против имени Алевтины Соболевой значилось: «Эвтаназия. Жертва: Софья Львовна Гринберг, 73 года. Дата смерти: 12 октября 2019». Против отца Николая: «Халатность. Жертва: Пётр Ильич Ребров, 54 года. Дата смерти: 12 октября 2018». Против него самого, судьи Матвея Корсакова: «Неправосудный приговор. Жертва: Андрей Викторович Сомов, 28 лет. Дата смерти: 12 октября 2007». Сегодня тоже было 12 октября. Судья опустился на стул и не смог встать.
Ночью в гостиной заговорил проигрыватель. Старая граммофонная труба, покоившаяся в углу с тридцатых годов прошлого века, вдруг издала шипение, и из неё полился детский голос. Девочка лет десяти читала считалку, ту самую, что была выбита на камне. «Десять маленьких гостей пришли на званый ужин…» Анна Белозёрова выбежала в коридор и увидела отца Николая, стоящего на коленях перед дверью гостиной. «Не входите туда, – прошептал он. – Это не люди». – «Кто?» – «Души. Те, кого мы убили». Голос девочки продолжал считать, и на слове «семеро» игла соскочила с пластинки, прочертив визгливую борозду до самого центра.
Доктор Штольман сидел в своей комнате и смотрел на руки. Тридцать лет хирургической практики, три тысячи операций, триста смертей на столе. Он помнил каждого. Лица, имена, диагнозы. Но один пациент – мужчина сорока двух лет, аппендицит, осложнённый перитонитом – снился ему каждую ночь. Роберт прописал ему дозу обезболивающего, которая оказалась в два раза выше допустимой. В инструкции была опечатка, он знал об этом, но не проверил. Пациент умер от остановки дыхания. Вдова не подавала в суд. Коллеги молчали. Но сегодня в дверь его комнаты постучали, и на пороге стояла не Анна Белозёрова и не полковник Лутов. Это был мальчик. Лет двенадцати, в больничной пижаме, с капельницей, всё ещё торчащей из вены. «Доктор, – сказал он. – У меня болит живот». Роберт закричал.
Ключ от оружейной пропал в промежутке между ужином и полуночью. Тимур Бахметьев, последний раз видевший его в руках дворецкого, клялся, что Степан положил ключ в карман жилета и больше не доставал. Но когда полковник Лутов потребовал открыть оружейную – на случай, если убийца решит использовать пистолеты или ножи – Степан развёл руками: «Ключа нет». Обыскали замок. Ключ не нашли. Тогда Анна Белозёрова заметила, что Степан стоит не там, где стоял минуту назад. Он переместился на три метра влево, бесшумно, почти призрачно. «Вы взяли ключ», – сказала она. Это не было вопросом. Степан посмотрел на неё долгим, пустым взглядом и ничего не ответил.
Анна Белозёрова сидела на корточках в углу библиотеки и смотрела на книгу, которую никто не открывал сто лет. «Педагогическая психология», 1978 год издания. На форзаце – дарственная надпись: «Анечке от мамы. Помни: каждый ребёнок – это мир». Она держала эту книгу в руках впервые за двадцать пять лет. Мама умерла, когда Анне было двадцать. И тогда же она выгнала из класса мальчика, который пришёл в школу с синяком под глазом. Она думала, он подрался. Она сказала: «Иди домой и не возвращайся, пока не научишься себя вести». Он не вернулся. Через неделю его нашли в петле на чердаке собственного дома. Записка: «Я никому не нужен». Анна закрыла книгу и увидела, что на обложке, прямо под названием, кто-то выцарапал гвоздём: «Осталось восемь». Цифра была свежей.
Дверь библиотеки скрипнула. Анна подняла голову. В проёме стоял полковник Лутов, бледный, сжимающий в руке обрывок бумаги. «Она была в кармане Инги, – сказал он. – Я нашёл, когда осматривал тело». На бумаге детским почерком было выведено: «Прости меня, мама». Анна взяла записку, перевернула и увидела на обороте то, от чего у неё остановилось сердце. Там был номер телефона. Её номер. И текст: «Анна Павловна, это Коля. Помните меня? Я стал актёром. Спасибо, что выгнали меня тогда. Я бы не выжил». Дата отправки – позавчера. Инга Войцеховская была матерью Коли. Анна выгнала его. Инга носила это в себе пятнадцать лет. Анна уронила записку, и она упала в лужу растаявшего снега, натекшего с сапог полковника. Бумага потемнела, буквы расплылись. «Осталось восемь» – успела прочесть Анна. Или ей показалось.
Полковник Лутов умер на рассвете. Его тело нашли на вершине северной башни – туда вела винтовая лестница из чугуна, ступени которой не скрипнули ни разу, хотя все слышали шаги. Он лежал ничком, руки вытянуты вдоль тела, голова повёрнута к востоку, словно он ждал восхода. Горло было перерезано одним движением – от левого уха до правого. Рядом не было оружия. Не было крови на полу – только на его одежде. Судья Корсаков наклонился и увидел в правой руке Лутова клочок бумаги, зажатый так крепко, что пришлось разжимать пальцы. «Я не хотел…» – было написано синими чернилами. Буквы прыгали, строчка обрывалась.
Почерк принадлежал Егору Шатрову. Писатель исчез в первый же вечер, и все, кроме Анны Белозёровой, уже считали его мёртвым. Но записка была свежей, чернила ещё не въелись в бумагу. «Он жив, – сказала Анна. – И он знает, что здесь происходит». – «Или это подделка», – отозвался Тимур Бахметьев. Судья поднёс бумагу к свету. Бумага была из блокнота, который Егор носил в рюкзаке. Анна видела этот блокнот, когда они вместе ждали мост. Кожаная обложка, потёртые углы. «Это его», – тихо сказала она. «Значит, писатель – убийца», – резюмировал Тимур. Но Алевтина Соболева, всю жизнь проработавшая с мёртвыми, покачала головой. «Полковник не сопротивлялся. Посмотрите на его руки. Ни одной царапины. Он знал, кто к нему пришёл. И не боялся».