Радик Яхин – Убийства начинаются (страница 1)
Радик Яхин
Убийства начинаются
Октябрь в этом году выдался сырым и злым. Дождь барабанил по подоконнику квартиры на Фонтанке уже третьи сутки, и Матвей Корсаков, судья городского суда в отставке, сидел в кожаном кресле с книгой, которую не читал. Ему было шестьдесят три, спина болела к непогоде, и последние полгода он просыпался с мыслью, что жизнь прошла впустую. В половине девятого вечера консьержка позвонила в домофон и сказала, что для него принесли конверт. «Курьер?» – «Нет, просто положили на тумбу. Я не видела кто». Конверт был чёрным. Тяжёлая бумага с тиснением, на обороте – вензель в виде переплетённых букв «Л» и «У». Восковая печать изображала горный замок, разорванный трещиной. Внутри лежал сложенный вдвое лист. «Вы приглашены в замок Эрденхаль. Время прибытия – закат 12 октября. Мост будет опущен для вас одного». Без подписи. Без обратного адреса. Матвей хотел выбросить конверт в мусорное ведро, но рука замерла. Вчера ему приснился сон: он стоял на мосту, а под ним текла не вода, а чёрная смола. Сон повторился трижды за месяц. Он сунул приглашение в ящик стола и закрыл на ключ.
В то же самое время, на окраине Выборга, медсестра Алевтина Соболева разбирала пакеты с продуктами. Ей было сорок два, она работала в хосписе и за двадцать лет привыкла к смерти настолько, что перестала её бояться. Конверт она нашла утром, придавленный камнем на крыльце. Камень был странный – обсидиановый осколок, отполированный до зеркального блеска. Алевтина поднесла его к свету и увидела в отражении не своё лицо, а лицо старухи, которой она когда-то помогла уйти. Не убила – просто отключила аппарат, потому что та кричала от боли трое суток, а морфий кончился. Старуха смотрела спокойно. Алевтина сунула камень в карман, приглашение – в сумку. Ей нечего было терять.
Мост был подвесным. Писатель Егор Шатров остановился в трёх метрах от края пропасти, чувствуя, как под рюкзаком взмокла спина. Он приехал первым – специально, чтобы оценить место действия до появления остальных. Дорога заняла восемь часов: электричка до станции «Горная», заброшенная грунтовка, петляющая меж сосен, а потом этот мост. Деревянные доски гнили, тросы поросли мхом, но подъёмный механизм – стальная лебёдка с цепями толщиной в руку – выглядел так, будто его смазывали вчера. Егор достал блокнот, записал: «Чувство падения до падения. Замок не виден, только контуры в тумане». Он не верил в мистику, но в эту секунду ему показалось, что туман дышит. Медленно, ровно, как грудь спящего великана.
Доктор Роберт Штольман припарковал «ауди» на обочине в ста метрах от моста и выключил двигатель. Он не хотел привлекать внимание. В зеркале заднего вида отражалась женщина в сером пальто – учительница младших классов Анна Белозёрова. Она стояла у края обрыва и смотрела вниз. Роберт узнал её мгновенно: два года назад он давал свидетельские показания по делу о смерти её мужа. Сердечный приступ в очереди в поликлинику. Он мог бы принять его вне очереди, но не сделал этого, потому что спешил на обед. Анна не знала – или делала вид. Роберт вышел из машины, кашлянул. Она обернулась. «Доктор Штольман». – «Анна Павловна». – «Вы тоже получили приглашение?» – «Да». Она кивнула и ничего не сказала о муже. Туман сгущался.
К ужину в замке собралось девять человек. Десятого – писателя Егора Шатрова – никто не видел с момента его прибытия. Дворецкий, сутулый мужчина лет пятидесяти с неестественно бледной кожей, молча расставил тарелки. На каждом приборе лежала карточка, вырезанная в форме черепа. «Ты знаешь, за что умрёшь». Актриса Инга Войцеховская нервно рассмеялась. Бизнесмен Тимур Бахметьев отодвинул тарелку. Священник отец Николай перекрестился. Военный, полковник в отставке Григорий Лутов, ударил кулаком по столу: «Это чей-то дурацкий розыгрыш!» Но в его голосе не было уверенности. Матвей Корсаков, судья, медленно обвёл взглядом портреты в зале. Десять портретов. Десять лиц. Его собственное – в тяжёлой раме над камином – смотрело на него с лёгкой, почти снисходительной усмешкой. Под портретом значилось: «Матвей Корсаков. 12 октября. Судья». И дата. Сегодняшняя.
Замок строили веками. Первый камень заложили в 1647 году шведские инженеры, потом достраивали немцы, перестраивали русские, а в конце XIX века его купил некий архитектор Лоренц Ульрих и превратил крепость в фантасмагорию стилей. Готические башни соседствовали с венецианскими окнами, витражи Ренессанса – с чугунными решётками в духе заводского конструктивизма. Но гостям, собравшимся в главном зале, было не до архитектуры. Алевтина Соболева коснулась стены: камень был холодным, но под пальцами чувствовалась мелкая вибрация, будто где-то глубоко в недрах работала машина. «Там генератор», – сказал дворецкий, появившись из тени. Он двигался бесшумно. «Замок обеспечивает себя электричеством сам». – «Кто вы?» – спросила Анна Белозёрова. «Моё имя Степан. Я здесь, чтобы служить». Он не ответил, кому именно служит.
Портреты висели в шахматном порядке. Старинная масляная живопись, но изображённые на них люди носили современную одежду. Инга Войцеховская узнала себя: на портрете она была в том же самом алом платье, что и сейчас. Даже брошь – фамильная камея – совпадала до мельчайшей царапины. «Этого не может быть, – прошептала она. – Я купила платье три недели назад». Тимур Бахметьев подошёл к своему портрету вплотную, пытаясь разглядеть подпись. Вместо имени художника – инициалы «Л. У.» и римская цифра VII. «Семь, – сказал он. – Что это значит?» – «Порядковый номер, – отозвался полковник Лутов. – Вас пригласили седьмым. Меня – вторым». Он указал на свой портрет. «Григорий Лутов. 12 октября. Военный». Судья Корсаков молчал. Его портрет висел в центре – над камином, как запрестольный образ.
Считалку выбили в камне грубым, неровным шрифтом, похожим на детские каракули. «Десять маленьких гостей пришли на званый ужин, одному не сбежать – он более не нужен. Девять маленьких гостей уснули в тишине, восьмерым проснуться, одному – на дне. Восемь маленьких гостей ищут по углам, одному не отыскать – он отдал долг стенам». Далее текст обрывался. Ниже, почти у самого пола, кто-то дописал дрожащей рукой: «Семеро… Шестеро…» Цифры расплылись от влаги или слёз. Отец Николай перекрестился трижды. «Это бесовщина». – «Это детская считалка, – резко оборвал его судья. – Не нагнетайте». Но рука его дрожала, когда он поправлял очки.
Сигнал пропал ровно в тот момент, когда Тимур Бахметьев поднял телефон к потолку. Смартфон показывал «поиск сети» ещё полчаса, пока гости осматривали первый этаж, но к девяти вечера экран погас окончательно. Стационарные аппараты в библиотеке и кабинете издавали только ровный, пульсирующий гудок – не занято, не обрыв, а что-то среднее. Роберт Штольман, доктор, нажал на рычаг двадцать три раза – безрезультатно. «Рация у меня в машине, – сказал полковник Лутов. – Я схожу». Он вернулся через пятнадцать минут, мокрый от измороси, и молча положил на стол раздавленную рацию. Корпус был смят, будто по нему ударили кувалдой. «Это сделал не человек, – сказал Лутов. – Слишком ровно. Слишком сильно». Анна Белозёрова вдруг вспомнила, как в детстве сжимала пластиковую бутылку ногой, чтобы воздух вышел со свистом. Рация выглядела точно так же.
Карточки с надписью «Ты знаешь, за что умрёшь» лежали на салфетках из чёрного шёлка. Дворецкий Степан разливал вино – тёмное, густое, пахнущее вишнёвой косточкой. Инга Войцеховская сделала глоток и закашлялась: вино отдавало металлом. «Я не буду это пить», – капризно сказала она, но никто не ответил. Алевтина Соболева смотрела на свою карточку и вспоминала старуху с обсидиановым блеском в глазах. «За что я умру?» – спросила она тихо. Никто не ответил. Тогда судья Корсаков взял бокал, поднял его к свету и сказал: «Нам нужно держаться вместе. Кто бы ни был этот Л. У., он хочет нас перессорить». – «Или убить», – отозвался из тени Степан. Это было первое и последнее слово, которое он произнёс в тот вечер.
Ночь прошла без сна. Алевтина Соболева сидела на подоконнике в своей комнате, глядя, как туман заливает внутренний двор замка. Внизу, в колодце, что-то плескалось – не вода, а более тяжёлая, вязкая жидкость. В час ночи она услышала шаги за дверью. Шаркающие, медленные. Она сжала в кулаке обсидиановый камень и замерла. Шаги стихли у соседней комнаты – там поселилась Анна Белозёрова. Минута, две, три. Потом щелчок замка, скрип петель, и снова тишина. Алевтина не спала до рассвета.
Утром судья Корсаков взял управление в свои руки. Он привык командовать, привык, что его слушаются, и то, что девять человек, запертых в замке, смотрели на него с надеждой, вернуло ему утраченное за годы отставки чувство власти. «Мы составим план помещений, – сказал он, разложив на столе лист бумаги. – Отметим все входы, выходы, окна, подвалы. Никто не передвигается по замку в одиночку. Минимум по двое. Еду проверяем. Воду кипятим». Полковник Лутов согласно кивнул. Тимур Бахметьев закатил глаза, но промолчал. Священник отец Николай держался у окна, словно ждал чуда. Доктор Штольман рисовал на салфетке вензель «Л. У.» и не смотрел на Анну Белозёрову.
Письма нашли под подушками. Каждое – в чёрном конверте, с восковой печатью, на которой замок был уже не целым, а разбитым надвое трещиной. «Вы все – убийцы, – говорилось в тексте. – Я – ваш судья. Вы не уйдёте, пока правда не станет явью». Почти никто не удивился. За прошедшие сутки каждый из них уже успел прокрутить в голове список собственных грехов, оправдаться и снова обвинить себя. Алевтина Соболева первой нарушила молчание. «Я отключила аппарат жизнеобеспечения, – сказала она ровным, будничным тоном. – Женщина, семьдесят три года, рак поджелудочной. Метастазы во все органы. Она просила меня три дня». – «И ты убила её», – прошептала Анна Белозёрова. – «Я освободила её». В зале повисла тишина, густая, как смола.