Радик Яхин – Убийства начинаются (страница 3)

Секретный ход обнаружил отец Николай. Он искал часовню – ему казалось, что где-то в замке должна быть церковь, освящённое место, где он сможет молиться без страха. Вместо часовни он нашёл нишу за гобеленом в коридоре второго этажа. Гобелен изображал охоту: всадники, собаки, затравленный олень. Кровь оленя была вышита алыми нитками, и отец Николай, коснувшись её, почувствовал, что нитки сырые. Он отодвинул ткань. За ней была дверь. Дверь вела в узкий проход, сложенный из грубого камня, пахнущий плесенью и чем-то ещё – сладким, приторным, похожим на ладан. Проход тянулся вдоль всей стены замка, ответвляясь к каждой комнате. Полковника убили изнутри.

Взгляд Тимура Бахметьева остановился на Степане. Дворецкий стоял у окна, сложив руки за спиной, и смотрел на туман. «Вы знали о ходе», – сказал Тимур. Это не было вопросом. Степан медленно повернул голову. «Замок знает о ходе. Я лишь часть замка». – «Вы человек?» – спросила Анна. Степан не ответил. Его лицо, бледное до синевы, не выражало ничего. Но когда Анна сделала шаг к нему, он отступил. Впервые за всё время. «Я служу здесь впервые, – сказал он тихо. – И в последний раз». Эти слова прозвучали как приговор.

Ночью в стенах слышались шаги. Не тяжёлая поступь полковника, не шаркающая походка отца Николая, а лёгкие, быстрые шаги человека, который знает замок как свои пять пальцев. Алевтина Соболева прижалась ухом к холодному камню и услышала дыхание. Ритмичное, спокойное. Кто-то сидел внутри стены и ждал. Она постучала три раза. В ответ – три удара. Договор. Она отошла от стены и увидела на полу белую нитку. Шерстяная, от свитера. Такой свитер был у Егора Шатрова. Алевтина подняла нитку, намотала на палец и вышла в коридор. В конце коридора горела свеча. Никто не зажигал свечи.

Спуск в подземелье находился за кухней. Дверь, окованная ржавым железом, была приоткрыта, и из щели тянуло холодом, как из могилы. Судья Корсаков взял канделябр с тремя свечами и шагнул первым. За ним – Алевтина, Анна, отец Николай, доктор Штольман. Тимур Бахметьев отказался: «Я не полезу в этот склеп». Степан остался наверху, глядя им вслед с выражением, которое невозможно было прочесть. Ступени уходили вниз на сто двадцать ступеней. Алевтина считала вслух. На сто двадцатой каменный пол сменился земляным, а сводчатый потолок – деревянными балками, прогнившими насквозь.

Пыточная камера была небольшой, но каждый предмет в ней казался намеренно выставленным напоказ. Дыба, тиски для пальцев, железная дева с открытыми створками – внутри ещё виднелись тёмные пятна, въевшиеся в металл. Анна Белозёрова отвернулась, но было поздно: она уже увидела крючья на потолке, цепи на стенах, колоду с полустёршейся надписью. «Покайся», – прочитал отец Николай. Он перекрестился и добавил: «Или умри». Никто не ответил. Судья подошёл к дальней стене и провёл пальцем по камню. Под слоем сажи и грязи проступали буквы. «Л. У. 1898». Рядом – ещё одна дата.

Комната с зеркалами находилась в самом конце подземного коридора. Восемь зеркал в тяжёлых чёрных рамах стояли полукругом, и каждое отражало не того, кто в него смотрелся. Алевтина Соболева увидела старуху Софью Львовну – та сидела на больничной койке, улыбалась и кивала. «Ты правильно сделала, деточка. Я не хотела больше мучиться». Анна Белозёрова увидела мальчика Колю. Он стоял у школьной доски, писал мелом уравнение и тихо плакал. Отец Николай увидел шахтёра Петра Ильича с чёрными от угля ладонями. Шахтёр смотрел на свои руки и не мог их отмыть. Доктор Штольман увидел мужчину с перитонитом. Тот лежал на операционном столе, открывал и закрывал рот, как рыба, выброшенная на берег. Судья Корсаков увидел Андрея Сомова. Двадцать восемь лет, молодой инженер, осуждённый за убийство, которого не совершал. Андрей стоял в полный рост, с петлёй на шее, и смотрел на судью с вопросом. «Почему?» – беззвучно спросил он. Матвей Корсаков не смог ответить.

Доктор Штольман пропал, когда группа возвращалась наверх. Алевтина заметила это только у двери кухни: она пересчитала головы и насчитала четыре вместо пяти. Судья, Анна, отец Николай и она. Доктора не было. Они бросились назад, в подвал, но комната с зеркалами оказалась пуста. Только на полу, у ножки одного из зеркал, лежали очки Роберта Штольмана в золотой оправе. Стёкла были разбиты, словно по ним наступили ногой. Рядом – бинты, пропитанные кровью. Свежие. «Он ранен», – сказала Алевтина. «Или мёртв», – ответил судья. На стене, прямо над зеркалом, кто-то вывел углём: «Осталось семь». Алевтина прикоснулась к надписи. Уголь был ещё тёплым.

Тимур Бахметьев ждал их в гостиной. Он сидел в кресле, сжимая в руках бокал с недопитым вином, и смотрел в одну точку. «Я слышал крик», – сказал он. Голос его дрожал. «Из подвала. Мужской. Я звал вас, но вы не отвечали». – «Мы ничего не слышали», – отрезал судья. Тимур поднял на него глаза. В них был страх. Не притворный, не актёрский – настоящий, животный ужас человека, который понял, что следующая очередь за ним. «Я не хочу умирать здесь, – прошептал он. – Я заплачу. Сколько скажете. Только вытащите меня отсюда». Судья смотрел на него и молчал. Он знал, что никто никого отсюда не вытащит.

Тело Роберта Штольмана нашли через час. Оно лежало на старинном операционном столе в помещении, которого не было на плане замка. Комната находилась за зеркалом – стоило нажать на раму, и стекло бесшумно отъезжало в сторону, открывая проход. Стол был настоящим, хирургическим, с лотками для инструментов и регулируемым изголовьем. Доктор лежал на спине, руки вдоль тела, грудная клетка вскрыта идеальным разрезом – ровно посередине, от яремной ямки до мечевидного отростка. Кожа была отведена в стороны и зафиксирована зажимами. Сердце отсутствовало.

Инструменты, которыми провели вскрытие, лежали на стерильной салфетке рядом со столом. Скальпель, расширитель, ножницы, пинцет – всё современное, из хирургического набора, какие продаются в специализированных магазинах. На рукоятке скальпеля Алевтина заметила гравировку: инициалы «Р. Ш.». Это был личный инструмент доктора. Она вспомнила, что видела такой же набор в его комнате, в кожаном футляре с бархатной подкладкой. Футляр был пуст. Кто-то взял инструменты Роберта и использовал их против него самого.

На груди доктора, прямо под разрезом, лежала записка. Бумага была пропитана кровью, но текст читался отчётливо. «Ты не спас никого. Теперь ты – пациент». Почерк был ровным, почти каллиграфическим, без единой помарки. Алевтина перевернула записку. На обороте тем же почерком значилось: «Палач должен знать вес своего меча». Она сунула бумагу в карман. Судья Корсаков спросил: «Что там?» – «Ничего, – ответила она. – Предсмертная записка». Она не знала, зачем солгала. Интуиция медсестры, двадцать лет чувствовавшей боль за мгновение до того, как пациент начинал кричать.

Отец Николай отказался отпевать доктора. Он стоял в дверях операционной, сжимая в руке нательный крест, и смотрел на тело с выражением, похожим на ненависть. «Я не буду читать молитвы над убийцей», – сказал он. Голос его был твёрдым. Анна Белозёрова шагнула к нему: «Отец Николай, он мёртв. Вы не можете судить мёртвых». – «Он лечил людей и убивал их. Я отпускал грехи и не замечал собственных. Мы все здесь палачи. Мёртвые не лучше живых». Он повернулся и вышел, не оборачиваясь. Алевтина смотрела ему вслед и вдруг поняла, что священник боится не смерти. Он боится, что Бог не примет его покаяние, потому что каяться по-настоящему он так и не научился.

В комнате Алевтины, на подушке, лежал ещё один обсидиановый осколок. Она не приносила его сюда. Она вообще не вынимала камень из кармана с тех пор, как ступила на мост. Но осколок лежал – гладкий, отполированный, с вкраплениями золотой пыли в чёрной глубине. Она взяла его в руку, и в отражении увидела не старуху Софью Львовну, а себя. Сегодняшнюю. С синяками под глазами, с сединой, проступившей на висках за три дня. Камень был холодным, но через секунду нагрелся, будто впитал тепло её ладони. Или отдал своё. Алевтина сжала осколок и впервые за много лет позволила себе заплакать.

Утром Алевтина проснулась от стука в дверь. На пороге стоял судья Корсаков, за его спиной – Анна Белозёрова и Тимур Бахметьев. Лица у всех были напряжённые, замкнутые. «Нам нужно поговорить», – сказал судья. Алевтина посторонилась, впуская их. Тимур не стал садиться, он мерил комнату шагами, нервно потирая пальцы. «Ты была медсестрой, – начал он. – Ты знала доктора. Вы работали вместе?» – «Нет, – ответила Алевтина. – Я работаю в хосписе. Он был хирургом в городской больнице. Мы пересекались на конференциях». – «Но ты могла знать о его инструментах», – настаивал Тимур. «Знала. У всех хирургов есть личные наборы. Это не секрет». – «И ты могла взять их, пока все спали». Алевтина посмотрела на него долгим взглядом. «Зачем?» – «Чтобы убить его и свалить на замок. Или на этого вашего Л. У.». Она не ответила. Молчание длилось слишком долго.

Алевтина закрылась в своей комнате и не выходила до вечера. Она слышала шаги в коридоре, приглушённые голоса, скрип половиц. Ей приносили еду – судья лично поставил поднос у двери. Она не притронулась к тарелке. Она сидела на подоконнике, сжимая в руках два обсидиановых камня, и смотрела, как туман затягивает внутренний двор. Внутри неё было пусто. Не страх, не отчаяние – только усталость, тяжёлая, как свинцовое одеяло. Она думала о старухе Софье Львовне, о её благодарных глазах, о тёплой сухой ладони, которую та сжимала в последнюю минуту. «Ты не убийца», – шепнула она себе. Но голос внутри ответил: «Ты взяла на то, что не тебе принадлежало. Ты решила, кому жить, кому умереть. Это и есть убийство».