Радик Яхин – Пенсионер спецназа (страница 2)

— Мне все равно.

— Я знаю.

Вова лег в капсулу. Внутри было холодно, как в морге. Он смотрел в прозрачную крышку, пока она медленно закрывалась, отрезая его от мира. Сначала исчез звук — лейтенант что-то говорил, но слова уже не пробивались через пластик. Потом притупились запахи — хлорка, пластик, чужой пот. Осталась только темнота и ощущение собственного тела, которое с каждой секундой становилось все менее реальным.

А потом пришла боль.

Вова хотел закричать, но не мог — тело перестало слушаться. Боль была не физической, а какой-то другой, более глубокой, словно кто-то взял его личность за края и начал вытягивать, как тесто из миски. Он чувствовал, как воспоминания отслаиваются одно за другим — мама, отец, первый велосипед, школа, первая любовь, завод, увольнение, болезни, одиночество. Все это сжималось в точку, а потом точка взорвалась тысячей осколков.

И наступила тишина.

Он открыл глаза.

Потолок был белым. Не больнично-белым, а свежим, как только что выпавший снег. Вова моргнул. Ресницы не дрожали. Руки не тряслись. Он поднял ладонь перед лицом — гладкая кожа, без пятен, без морщин, без старческих узлов на суставах.

— Охуеть, — сказал Вова. Голос был молодым, звонким, без той хрипотцы, которая появилась у него лет в пятьдесят.

Он сел. Капсула была открыта. Рядом стоял лейтенант, но теперь он не казался таким высоким — Вова посмотрел вниз и понял, что сам стал выше. Намного выше.

— Поздравляю, рядовой Пупкин. Процедура прошла успешно.

Вова посмотрел на свои ноги. Пальцы. Кости стопы, которые раньше ныли при каждой смене погоды. Теперь они были идеальными. Молодыми. Живыми.

— Мне нужно в туалет, — сказал Вова.

Лейтенант моргнул — первый раз за все время проявил хоть какую-то эмоцию.

— Что?

— В туалет. Я три часа пролежал в этой банке. У меня штаны промокнут.

— Клонированные тела не производят отходов жизнедеятельности в течение первых шести часов после активации. Это физиологическая особенность модели М-7.

— Серьезно?

— Серьезно.

Вова встал. Тело двигалось легко, без боли, без хруста. Он подпрыгнул — пружинисто, высоко, как в молодости. Сделал несколько приседаний — колени не ныли. Покрутил головой — шея не скрипела.

— Знаешь, лейтенант, — сказал Вова, — я бы за такое и бесплатно согласился. А мне еще и платят.

— Вам платят не за тело. Вам платят за то, что вы пойдете на войну.

— Ну, война подождет. Я сначала в душ схожу.

— У вас три часа на адаптацию, потом построение.

Вова кивнул и пошел в сторону, указанную лейтенантом. Туалет был чистым, с голографическими инструкциями над каждой кабинкой. Вова посмотрел в зеркало. Из отражения на него смотрел молодой парень с жестким взглядом и кривой усмешкой. Не красавец, но и не урод. Обычное лицо, каких миллионы.

Здравствуй, Вова, — сказал он отражению. — А я думал, мы никогда не встретимся.

Душ был общественным — двадцать леек в ряд, без кабинок, без ширм. Вова зашел внутрь и увидел человек пятнадцать таких же, как он — молодые парни, только что получившие новые тела. Они стояли под струями воды и молчали. Никто не разговаривал. Никто не шутил. Просто двадцать голых тел, промывающих остатки консервирующего раствора.

— Это что, похоронное бюро? — громко спросил Вова. — Или военную часть из радости вывели?

Несколько голов повернулись к нему. Один парень, с татуировкой на плече — старый рисунок, который клон скопировал вместе с сознанием — усмехнулся. Остальные просто смотрели, как смотрят на того, кто нарушил тишину в библиотеке.

— А чего вы молчите? — продолжал Вова, залезая под лейку. Вода была теплой, почти горячей. — Мы только что воскресли из мертвых! У нас новые тела, новые возможности, нам даже штаны менять не надо, потому что эти тела не какают. Это же праздник!

— У меня семья осталась, — сказал парень с татуировкой. — Жена. Двое детей. Я подписал контракт, потому что пенсии не хватало на лекарства. А теперь они думают, что я умер.

— А ты и умер, — сказал другой, с лицом, которое выглядело старше остальных — видимо, в прошлой жизни он был сильно за шестьдесят. — Согласно документам, Пупкин Владимир Семенович скончался в пятницу, в двадцать один тридцать, от остановки сердца. Похороны завтра.

— Офигеть, — Вова намылил голову. Мыло пахло чем-то синтетическим, но приятным. — А я и не знал. Меня кто-нибудь оплакивать будет?

— Вам смешно? — спросил третий, худой парень с глазами, которые видели слишком много.

— А что мне, плакать? Я полгода назад в мусорном баке ночевал. Не в переносном смысле, а в прямом. Завод закрыли, комнату у друга снимал, а друг умер, и родственники меня выгнали. Я спал в баке, потому что в подъезде холодно было. Так что вы меня извините, но новая жизнь, даже если это война, лучше старой смерти в мусорном баке.

Наступила тишина. Потом парень с татуировкой сказал:

— Меня Петровичем зовут. В прошлой жизни сварщиком был.

— Вова, — представился он. — Слесарь-наладник гравитационных стабилизаторов. Самый бесполезный специалист во Вселенной, потому что гравитационные стабилизаторы больше никто не производит.

— У меня была пекарня, — сказал худой парень. — Закрылась через месяц после начала войны. Мука подорожала в десять раз.

— А я ветеринаром был, — добавил еще один, с рыжими волосами. — Коров лечил. Потом коров съели, и меня сократили.

Вова слушал их и понимал, что все они — одно и то же. Старики, которых война лишила всего. Старики, которые подписали контракт, потому что смерть на войне лучше, чем смерть в канаве.

— Ладно, мужики, — сказал он, выключая воду. — Хватит грустить. У нас есть новые тела, три часа свободного времени и столовая, которая, надеюсь, работает. Кто со мной?

Никто не пошел. Но Петрович улыбнулся, и это было началом.

Столовая оказалась огромным залом с пластиковыми столами и стульями. Еда была синтетической, но вкусной — по крайней мере, так казалось новым телам, которые еще не успели соскучиться по настоящей картошке. Вова взял поднос с какой-то кашей, похожей на овсянку, но оранжевого цвета, и сел за стол напротив Петровича.

— Слушай, — сказал Вова, жуя. — А ты заметил, что у всех нас лица одинаковые?

Петрович замер. Посмотрел на свои руки, потом на Вову, потом на остальных новобранцев.

— Твою мать, — сказал он. — Точно.

Все клоны выглядели одинаково. Не похоже — одинаково. Одни и те же черты лица, тот же разрез глаз, та же форма носа. Различались только татуировки, шрамы — старые отметины, которые каким-то образом скопировались вместе с сознанием — и манера держаться. Но лица были идентичными.

— Это что, массовое производство? — спросил рыжий ветеринар, которого звали Коля.

— Экономия, — ответил Вова. — Зачем делать разные тела, если можно сделать одно и клонировать его тысячу раз? Дешево и сердито.

— Но это же бесчеловечно, — сказал худой пекарь, представившийся Серегой.

— Война, Серега. Тут не до человечности.

Они доели кашу. Вова допил компот — тоже синтетический, но сладкий — и посмотрел на часы, которые висели над входом. Часы показывали одиннадцать утра. Через два часа построение.

— А давайте сбежим? — предложил он.

Петрович поперхнулся.

— Ты сдурел? У нас нейроинтерфейсы в головах. Они нас найдут за пять минут.

— Да я шучу, — Вова улыбнулся. — Куда сбежишь от самого себя?

Построение проходило на плацу — огромной бетонной площадке, окруженной административными зданиями. Небо было серым, с низкими тучами, которые обещали дождь, но не решались. Вова встал в строй вместе с остальными — всего их было около двухсот человек. Все одинаковые лица. Все одинаковые тела. Словно кто-то нажал Ctrl+C, а потом Ctrl+V двести раз.

Перед строем стоял майор — грузный мужчина лет пятидесяти, с лицом, которое не видело молодости даже в молодости. Он держал планшет и читал текст, который, судя по всему, заучил наизусть.

— Добро пожаловать в Силы самообороны колоний! — голос майора гремел, отражаясь от бетонных стен. — Вы — элита человечества. Вы — те, кто добровольно вызвался защищать наши миры от инопланетной угрозы. Вы — щит и меч земной цивилизации!

— Он это каждый день говорит? — шепотом спросил Вова у Петровича.

— Не знаю. Я первый раз здесь.

— А мне кажется, он это говорит, как молитву. По утрам и вечерам.

— Рядовой Пупкин! — майор вдруг посмотрел прямо на него. — Вам есть что добавить?

— Никак нет, товарищ майор! — выпалил Вова, вытягиваясь в струнку. — Просто восхищаюсь вашим красноречием!