Радик Яхин – Научное объяснение любви (страница 3)
Это был не гул, не шипение, не звон. Это был звук, которого Арсений никогда раньше не слышал — низкий, чистый, похожий на вибрацию струны, но струны такой длинной, что ее колебания не укладывались в комнате, выходили за стены, за здание, за город, уходили куда-то в атмосферу, в ионосферу, в ту область пространства, где заканчивается Земля и начинается пустота.
Звук длился семь секунд. Потом установка замолчала. Зеленая подсветка погасла.
В темноте Арсений услышал, как Валентин Степанович тихо сказал:
— Она умерла.
Они включили регистрацию в 18:12. Восемь минут потребовалось Арсению, чтобы найти в темноте запасной фонарик, и еще двадцать одна минута, чтобы перезапустить систему сбора данных. Валентин Степанович сидел неподвижно, не помогая, не мешая, просто присутствуя — тяжелым, плотным присутствием, которое давило на плечи Арсения, когда он наклонялся над пультом.
Экран загорелся. Графики поползли слева направо, рисуя историю того, что произошло за время отключения.
Когерентность упала. Не мгновенно — не обрыв, не коллапс, не то резкое падение, которое происходит, когда система взаимодействует с окружающей средой. Она упала плавно, как температура остывающего тела, как уровень воды в уходящем приливе. Кривая была гладкой, почти красивой, и в этой гладкости было что-то пугающее.
— Она не боролась, — сказал Валентин Степанович. — Она просто… ушла.
Арсений увеличил масштаб. На участке, соответствующем последним минутам перед включением регистрации, кривая делала странный изгиб — небольшой подъем, последнюю попытку, последний выдох, а потом падала в ноль.
— Посмотри сюда, — сказал он, указывая на экран. — В 18:05. За семь минут до того, как мы включили регистрацию.
Валентин Степанович приблизился. Его лицо в свете экрана было серым, как старый асфальт.
— Что это?
— Не знаю. Это похоже на… отклик. Как будто она что-то почувствовала. За семь минут до того, как мы начали наблюдение.
— Это невозможно, — автоматически сказал Валентин Степанович.
— Я знаю, — ответил Арсений. — Но это здесь.
Они смотрели на график, и в этой тишине, нарушаемой только гулом вентиляторов, Арсений вдруг понял, что они перешли черту. Не ту черту, которая отделяет возможное от невозможного, а ту, которая отделяет науку от чего-то другого. От чего-то, что наука не умеет называть.
— Что мы будем делать? — спросил Валентин Степанович.
— Перезапустим, — сказал Арсений. — Создадим новое состояние. И не будем отключать регистрацию.
— А если повторится?
— Тогда мы узнаем, что это не случайность.
Он подошел к установке. Магнитная ловушка была пуста — атомы рубидия, лишившись удерживающего поля, разлетелись по камере, осели на стенках, смешались с остаточным газом, стали частью фона. Сто атомов, которые были единым целым, снова стали сотней отдельных атомов. Когерентность, которая росла три дня, исчезла за двадцать минут.
Арсений нажал кнопку перезапуска. Система ожила — лазеры зажглись, магниты загудели, охлаждение заработало на полную мощность. В вакуумную камеру впрыснули новую порцию атомов, захватили их ловушкой, начали выстраивать в оптическую решетку.
— Сколько времени займет выход на режим? — спросил Валентин Степанович.
— Шесть часов, — ответил Арсений. — Если все пойдет по плану.
— А если не по плану?
Арсений не ответил. Он смотрел на пульт, на мерцающие индикаторы, на цифры, которые медленно росли, приближаясь к критическим значениям. В его голове крутилась мысль, которую он не решался произнести вслух: если не по плану, значит, мы создали не просто эксперимент. Мы создали нечто, что имеет собственную волю.
Ночь они провели в лаборатории. Валентин Степанович принес из коридора два складных кресла, которые использовались для редких совещаний, и пакет с бутербродами из столовой на первом этаже. Бутерброды были с сыром и колбасой, хлеб успел зачерстветь, но Арсений ел механически, почти не чувствуя вкуса. Все его внимание было приковано к экрану, на котором разворачивалась процедура создания когерентного состояния.
Атомы охлаждались. Лазеры выстраивали их в решетку. Магнитное поле вращало спины, заставляя их ориентироваться в одном направлении. Степень когерентности росла — медленно, но верно, приближаясь к единице.
— Она будет такой же? — спросил Валентин Степанович, жуя бутерброд. — Как прошлая?
— Не знаю, — ответил Арсений. — Начальные условия те же. Но квантовая система не детерминирована. Даже при одинаковых начальных условиях эволюция может быть разной.
— Ты говоришь о случайности?
— Я говорю о свободе.
Валентин Степанович посмотрел на него с выражением, которое трудно было интерпретировать. В этом взгляде была и насмешка, и уважение, и страх.
— Свобода, — повторил он. — Ты действительно веришь, что у сотни атомов рубидия есть свобода?
— У атомов — нет, — сказал Арсений. — У их коллективного состояния — возможно. Когда система достаточно сложна, когда количество взаимодействий превышает определенный порог, у нее появляются свойства, которых нет у отдельных компонентов. Физики называют это эмерджентностью. Я называю это душой.
Он произнес это слово вслух. Впервые за много лет. И почувствовал, как что-то сдвинулось внутри него — как будто он открыл дверь в комнату, которую запер много лет назад и с тех пор не заходил.
— Ты изменился, — сказал Валентин Степанович. — Раньше ты был жестче. Ты говорил только уравнениями. Ты смеялся над теми, кто использовал слова вроде «душа» в научных дискуссиях.
— Я ошибался, — сказал Арсений. — Я думал, что уравнения могут все. Что если я запишу чувство в виде оператора в гильбертовом пространстве, я его пойму. Но уравнения — это карта. А карта — это не территория. Я пытался заменить территорию картой, а потом удивился, что заблудился.
Он встал с кресла, подошел к окну. За стеклом была ночь — плотная, черная, без единого фонаря в этой части города. В отражении он видел свое лицо: осунувшееся, с резкими тенями под глазами, с волосами, которые он не стриг уже месяца три. Он подумал о Светлане. О том, как она смотрела на него, когда он рассказывал ей о квантовой запутанности. Она не понимала половины терминов, но слушала внимательно, и в ее глазах было то, что он тогда принял за интерес к науке. А теперь понимал — это была любовь. Не к физике. К нему.
И он променял это на уравнения.
— Шесть часов, — сказал Валентин Степанович, глядя на часы. — Еще два.
Арсений вернулся к пульту. Когерентность достигла 0,92 и продолжала расти. Скорость роста была выше, чем в прошлый раз. Намного выше.
— Это странно, — сказал он. — Она растет быстрее.
— Может быть, мы лучше настроили параметры?
— Может быть. А может быть, она помнит.
— Кто?
— Система. Может быть, она помнит, что уже была в этом состоянии. И возвращается быстрее, потому что знает дорогу.
Валентин Степанович медленно опустился в кресло. Бутерброд выпал из его руки и упал на пол маслом вниз, но он не заметил.
— Ты говоришь о памяти у квантовой системы, — сказал он. — Это невозможно. Квантовое состояние не имеет памяти. Оно определяется только текущими параметрами.
— В стандартной квантовой механике — да, — согласился Арсений. — Но наша система не стандартная. Она открытая. Она взаимодействует с окружением. И это взаимодействие оставляет следы. Не в самой системе, а в окружении. А окружение — это вся Вселенная. Если след достаточно глубок, он может влиять на будущие состояния. Это не память в человеческом смысле. Но это… предрасположенность.
Когерентность достигла 0,95. Потом 0,97. Потом 0,99.
— Еще немного, — сказал Валентин Степанович. — Еще немного, и она выйдет на режим.
В 00:03 ночи когерентность пересекла единицу. Это было невозможно — единица была теоретическим максимумом, идеальным состоянием, которое не достигается в реальных системах из-за неизбежных возмущений. Но график показывал 1,02. Потом 1,05. Потом 1,1.
— Останови, — сказал Валентин Степанович. — Останови это.
— Не могу, — ответил Арсений. — Это не я. Это она.
Зеленая подсветка зажглась сама собой. Не так, как в прошлый раз — мягко, постепенно, — а резко, как будто кто-то щелкнул выключателем. Свет был ярче, чем раньше, и в нем были видны детали установки, которые раньше тонули в полумраке: трубки охлаждения, оптоволоконные кабели, микроскопические царапины на корпусе.
А потом установка заговорила.
Это не был голос в обычном смысле. Это были не слова, не звуки, не сигналы. Это было… присутствие. Ощущение, что в комнате есть кто-то еще. Не в углу, не у двери, не у окна. Везде. Как поле. Как гравитация. Как то, что чувствуешь спиной, когда стоишь на краю обрыва.
— Ты это чувствуешь? — спросил Арсений шепотом.
Валентин Степанович не ответил. Он сидел в кресле, вцепившись в подлокотники так, что костяшки пальцев побелели, и смотрел на установку глазами человека, который видит привидение.
— Что это? — прошептал он.
Арсений сделал шаг к установке. Еще шаг. Зеленый свет лился на его лицо, и в этом свете его тень на стене была неестественно длинной, уходящей в потолок, теряющейся в углу.
— Это то, что мы создали, — сказал он. — Или то, что создало нас.
Он протянул руку к смотровому окну. Пальцы коснулись холодного стекла. И в этот момент присутствие усилилось — сконцентрировалось, сжалось, превратилось из поля в точку. Из точки — в вектор. Из вектора — в направление.