Радик Яхин – Матрок (страница 2)

Агафья вздрогнула. Перекрестилась быстро, зашептала что-то.

— Не смей имя его вслух произносить! Не здесь, не в избе, не под крышей! Он слышит. Он всегда слышит.

— Так это правда? Он есть?

Знахарка долго молчала. Потом встала, подошла к печи, заглянула в темноту за заслонкой. Вернулась с узелком.

— Правда. Был он здесь задолго до нас. До церкви этой, до деревни. Лес и вода — его царство. А люди пришли, вырубили рощи, построили храмы. Забыли его. А он не забыл. Он ждет.

— И к нему можно прийти?

— Можно. Но не каждому он откроется. И не каждого выслушает. А если выслушает — горе тому, кто просил. — Агафья развязала узелок. — Вот, возьми. Это тебе поможет.

В узелке лежал кусок черного хлеба, горсть соли, три сухих цветка и старый, стертый медный гвоздь.

— Хлеб возьми для подношения. Соль — чтобы дорогу найти. Цветы — чтобы духи не тронули. Гвоздь — на самый крайний случай. Если почуешь, что пропадаешь — воткни в землю и держись. Пока гвоздь в земле, ты жива.

— А как его найти? Матрока?

— Иди на закат. В самую топь. Там, где вода не замерзает даже зимой. Где деревья растут из воды вниз головой. Где птицы не поют. Где тишина — гуще меда. Там он. Если захочет — выйдет.

Вернувшись домой, Марфа застала Егора спящим. Спал он беспокойно, метался, бормотал что-то. Она приложила руку ко лбу — жар не спадал.

Села у окна. Смотрела на закат.

Легенды о Матроке она слышала много раз. В детстве бабка рассказывала: «Был он когда-то добрым духом. Рыбу в сети посылал, ягоды в лесу растил, путникам дорогу показывал. А потом люди перестали ему жертвы приносить. Перестали почитать. И озлобился он. Стал забирать тех, кто в топи заходит. Стал топить смельчаков и трусов — всех подряд. Теперь его только боятся, а он только ненавидит».

Другие говорили иначе: «Матрок — это проклятый бог. Когда-то давно, еще до крещения, ему поклонялись. Клали в трясину дары: хлеб, мед, шкуры. А иногда — и живых. Девок молодых топили, чтобы урожай был. Потом вера ушла, а он остался. И голоден он теперь всегда».

Третьи шептали: «Никакой он не бог. Это нечисть, бес болотный. И сила у него только в трясине. На твердой земле он слаб. Потому и не выходит никогда. Только заманивает».

Марфа не знала, кому верить. Но выбора не было.

Она поднялась, достала из-под половицы отцовский нож. Поточила о камень. Положила в мешок вместе с Агафьиным узелком. Надела теплый эипун, обула лапти покрепче.

Потом подошла к брату.

— Егорка, — позвала тихо. — Проснись.

Он открыл глаза. Мутные, горячие.

— Я уйду ненадолго. Ты лежи, не вставай. Вот тут вода, тут хлеб. К утру вернусь.

— Куда ты? — испугался он. — Не уходи! Марфа, не уходи, мне страшно!

— Не бойся. Я скоро. Я за тобой. Ты поправишься, слышишь? Я сделаю так, что ты поправишься.

Она поцеловала его в лоб. Сухие, горячие губы. Пахло от него болезнью — кислым, тяжелым.

Егорка схватил ее за руку.

— Не ходи в топь. Я знаю, ты туда хочешь. Не ходи. Там смерть.

— Там жизнь, — ответила Марфа. — Твоя жизнь.

Она высвободила руку и вышла.

Деревня провожала ее молчанием. Собаки не лаяли, петухи не кричали. Только ветер гулял по улице, гонял пыль да сухие листья.

У околицы Марфа оглянулась. Избы стояли темные, без огней. Люди прятались по углам, чуяли недоброе. Или знали, что она задумала.

— Марфа!

Голос догнал уже у самого леса. Она обернулась. От деревни бежала молодка — та самая, что улыбнулась у колодца. Звали ее Ульяной, жила она с мужем и свекровью на другом конце.

— Марфа, постой!

Она подбежала, запыхавшись. Протянула узелок.

— Вот. Возьми. Мать моя передала. Она знает, куда ты пошла.

— Зачем?

— Это оберег. От топей. Не знаю, поможет ли... но пусть будет с тобой.

Марфа развязала узелок. Там лежал маленький деревянный крестик, пучок сухой полыни и лоскут холста с вышитым узором.

— Спасибо, — сказала она.

— Вернись. — Ульяна всхлипнула. — Ты вернись, слышишь? Не хватало еще, чтобы... чтобы...

Она не договорила, убежала обратно.

Марфа спрятала узелок за пазуху и шагнула в лес.

Лес встретил тишиной. Даже ветер стих. Деревья стояли стеной, темные, замшелые. Тропа петляла между стволами, уводила вглубь.

Марфа шла быстро. Ноги сами несли туда, где за лесом начиналась топь. Она знала эти места — в детстве ходила с отцом за клюквой. Но тогда было светло, шумно, весело. А сейчас — сумерки, тишина, и каждый куст кажется чужим.

Через час лес кончился. Началось редколесье — низкие кривые березы, чахлые сосенки, кочки, поросшие мхом. Земля под ногами стала влажной, чавкающей.

Дальше начиналась топь.

Марфа остановилась на краю. Солнце уже село, но небо еще светилось багрянцем. В этом свете болото казалось огромной раной — черной, гниющей, живой.

Она перекрестилась и шагнула вперед.

Сразу стало тихо. Не просто тихо — глухо, будто ватой заложило уши. Даже комары, которые тучами висели над тропой, исчезли. Марфа ступала осторожно, выбирала кочки потверже. Вокруг чавкала вода, пузырилась, вздыхала.

Агафья говорила: иди на закат. Марфа шла, держала солнце справа, пока оно не скрылось совсем. Тогда встала, огляделась.

Впереди, в серых сумерках, угадывалось что-то странное. Деревья, растущие из воды. Но не так, как обычно — корнями вниз, а наоборот. Коряги торчали из трясины, похожие на скрюченные пальцы.

Она пошла туда.

Вода под ногами стала глубже. Лапти промокли, холод обжег ступни. Марфа шла, держалась за кусты, проваливалась по колено, выбиралась.

Потом увидела.

Среди топи, на небольшом островке сухой земли, стоял валун. Огромный, черный, покрытый мхом. А вокруг валуна — тишина такая густая, что ее можно было резать ножом.

Марфа подошла ближе. На камне что-то было выбито — знаки, полустертые, древние. Она не поняла их, но почувствовала: здесь. Здесь он.

Она достала хлеб из узелка, положила на камень. Посыпала солью. Поклонилась.

— Матрок, — сказала громко. — Я знаю, ты здесь. Я пришла просить.

Тишина.

— Спаси брата. Он умирает. Егорка, двенадцать лет. Чахотка его душит. Сделай так, чтобы выжил. Я все отдам, что попросишь.

Тишина.

— Я знаю, ты берешь плату. Я согласна. Бери что хочешь. Жизнь мою бери — только его оставь.

Вдруг вода в топи вскипела. Забурлила, заклокотала. Из черной глубины поднялось что-то огромное. Сначала Марфа подумала — коряга. Потом — человек. Потом поняла: ни то, ни другое.

Оно поднималось медленно, будто нехотя. Сначала голова — лысая, блестящая, с глазами без зрачков. Потом плечи — широкие, покрытые тиной и ряской. Потом руки — длинные, тощие, с пальцами-корнями.