Радик Яхин – Матрок (страница 1)

Радик Яхин

Матрок

Деревня Глухая стояла на краю земли. Дальше были только леса, болота да топи, уходящие в самое сердце тьмы. Тридцать изб жались друг к другу вдоль единственной улицы, словно испуганные овцы в загоне. Заборы покосились, крыши заросли мхом, а окна слюдяные глядели на мир мутно и подслеповато.

Вокруг на сотни верст тянулись леса — ельники черные, сосняки замшелые, березняки с белыми стволами, похожими на кости. Леса эти помнили времена, когда здесь не ступала нога человека, когда по тропам бродили звери, которых теперь и не встретишь, а в небесах кружили птицы с человеческими лицами.

Болота начинались сразу за околицей. Летом они цвели желтым и белым, осенью тонули в туманах, зимой стояли черными провалами среди снегов. В деревне говорили, что у болот нет дна. Что там, под ряской и тиной, лежит иная земля, где правят иные законы. И что лучше туда не соваться.

Но люди совались. Куда ж денешься, если клюква родится только там, если рыба в омутах стоит густо, а тростник нужен на крыши? Ходили, но с оглядкой. С молитвой. С опаской.

Старухи учили детей: «Не ходи в топи после заката. Не зови никого по имени у воды. Не бери ничего чужого на болоте. Не смотри в черные окна трясины, когда месяц молодой».

Дети вырастали и учили своих детей.

Так и жили.

Марфа проснулась затемно. В избе стоял холод — печь прогорела еще в полночь, а дров оставалось всего на пару растопок. За тонкими бревнами стен слышался ветер, он гулял по крыше, завывал в трубе, шуршал соломой.

Брат спал на лавке у стены, укрытый тулупом. Ему было двенадцать лет, но выглядел он на восемь — худой, бледный, с прозрачной кожей, сквозь которую просвечивали голубые жилки. Звали его Егорка. В темноте Марфа не видела его лица, но знала каждую черточку: острый подбородок, длинные ресницы, впалые щеки.

Она подошла, приложила ладонь ко лбу. Горячий. Опять горячий.

Кашель разбудил Егора. Он зашелся надрывно, с хрипами, долго не мог остановиться. Марфа подала воды — глоток из ковша, теплой, настоянной на травах, что дала знахарка Агафья.

— Ничего, ничего, — шептала она, гладя брата по голове. — Сейчас отпустит. Сейчас легче станет.

Егорка отпил, откинулся на лавку. Глаза его блестели в темноте лихорадочным блеском.

— Марфа... мне страшно.

— Чего тебе страшно? Я рядом.

— Я видел сон. Будто я тону. В топи. И ты стоишь на берегу и смотришь. А сама вся белая, как покойница.

Марфа перекрестилась.

— Типун тебе на язык. Сны — это от болезни. Вот поправишься — и ничего страшного сниться не будет.

Она отвернулась, чтобы брат не увидел ее лица. Потому что в последнее время ей тоже снилась трясина. Только она не стояла на берегу — она шла ко дну, и кто-то тянул ее за ноги, обжигал холодом, шептал слова на непонятном языке.

День в деревне начинался с петухов. Кричали они надсадно, захлебываясь, будто чуяли недоброе. Марфа вышла на крыльцо, вдохнула сырой утренний воздух. Туман стелился по земле, облизывал заборы, прятался в крапиве.

Соседка, тетка Дарья, уже возилась у своего огорода. Увидев Марфу, перекрестилась и отвернулась. Марфа стиснула зубы. В последнее время односельчане шарахались от нее, как от чумной. Сирота, родителей схоронила, брат при смерти — чем не отметина? Таких всегда сторонились, шептались за спиной: «Порченая», «Глаз недобрый», «Кого полюбит — тот помрет».

А ей всего семнадцать.

Колодец был на краю деревни. Пока шла, встретила мужиков с лошадьми — ехали в лес за дровами. Поклонились, но не остановились. У церковной ограды бабы пололи грядки — замолчали, когда проходила. Только одна, молодка недавняя, улыбнулась робко и тут же получила подзатыльник от свекрови.

Марфа опустила ведро в колодец. Вода плеснула глубоко внизу. Она потянула веревку, напрягая худые руки.

— Помочь?

Голос раздался неожиданно. Марфа обернулась. Перед ней стоял незнакомец — высокий, темноволосый, с глазами цвета болотной тины. Одет в черный кафтан, не по-здешнему. На поясе — нож в богатых ножнах.

— Не надо, — ответила она коротко.

— Я вижу, ты сильная. — Он улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз. — Не ешь даром хлеб. А брат твой как? Все хворает?

Марфа замерла.

— Откуда знаешь про брата?

— В деревне все всё знают. — Незнакомец шагнул ближе. — Я слышал, ты к знахарке ходила. К Агафье. Не поможет она. Ее травы — только отсрочка.

— А ты кто такой, чтобы про травы судить?

— Путник. Ищу дорогу через топи. Может, слышала — есть тут тропа к старому городищу?

— Нет здесь никакого городища. — Марфа подхватила ведро. — И троп через топи нет. Кто сунется — не вернется.

Она пошла прочь, чувствуя спиной его взгляд. Холодный, липкий, как болотная жижа.

Егорке стало хуже к вечеру. Кашель рвал грудь, на губах выступила кровь. Марфа сидела рядом, вытирала лицо брата мокрой тряпицей, а в голове стучало одно: умирает. Умирает, как мать. Как отец. Останусь одна.

Мать умерла два года назад — надорвалась на жатве, слегла и не встала. Отец ушел в лес через месяц после похорон и не вернулся. Искали его мужики, нашли только шапку на краю топи. Сказали — утоп. А она знала: не просто утоп. Его позвали. Те, кто живет в трясине, кого нельзя называть по имени.

Теперь вот Егорка.

— Марфа... — прошептал он. — Не уходи.

— Я никуда не уйду. Я с тобой.

— А если я умру? Ты что будешь делать?

— Не умрешь. Я не дам.

Она говорила это так уверенно, будто вправду могла спорить со смертью. Но внутри все холодело. Ни денег, ни запасов, ни родни. Знахарка берет последнее, поп с каждого обряда норовит получить, а чем платить — коровой? Так корову давно продали за долги.

Оставалась одна надежда.

То, о чем шептались старухи. То, чего боялись даже самые отчаянные.

Матрок.

Слухи о забытом божестве ходили по деревне испокон веку. Говорили, что в самой глубине болот, где вода черна, как смола, а деревья растут корнями вверх, живет он — Матрок. Хозяин топи. Повелитель трясин. Тот, кто принимает души утопленников и не отпускает их никогда.

Одни называли его бесом, другие — проклятым богом, которого забыли люди. Третьи говорили, что он старше самой земли, старше леса, старше воды. И что к нему можно прийти. Можно попросить. Но плата будет такой, что лучше не жить.

Марфа слышала эти сказки с детства. Мать пугала: «Не ходи к болоту, Матрок заберет». Отец крестился, проходя мимо топи. Даже поп в церкви упоминал в проповедях: «Не ищите спасения у бесов, ибо бесы дают, но забирают в сто крат».

Теперь она думала: а что, если попробовать?

Что, если пойти туда, позвать его, попросить?

Ведь все равно терять нечего. Егорка все равно умрет. А если нет — если правда хоть что-то в этих сказках — тогда, может, он выживет.

Она решилась в ту же ночь.

Утром Марфа пошла к Агафье. Знахарка жила на отшибе, у самого леса — маленькая избушка, вросшая в землю по самые окна. Вокруг сушились пучки трав, на шестах висели связки грибов, под навесом стояли глиняные горшки с настоями.

Старуха встретила на крыльце. Морщинистое лицо, седые космы, глаза — черные, острые, как у ворона.

— Знаю, зачем пришла, — сказала вместо приветствия. — Проходи.

В избе пахло сушеными травами, воском и еще чем-то горьким. Агафья указала на лавку, сама села напротив.

— Егорке хуже?

— Хуже. Кровь кашляет.

— Я знаю. Я видела. — Старуха помолчала. — Ничего не могу сделать. Все травы перепробовала. Тут другое нужно.

— Что?

— То, о чем не говорят вслух.

Марфа сглотнула.

— Ты про Матрока?