Радик Яхин – Литературный негр (страница 2)

Термин был выбран не случайно. Колониальная эпоха была в разгаре. Рабский труд чернокожих на плантациях Нового Света был основой благосостояния многих европейских семей. Метафора была грубой, наглядной и беспощадной. Белый аристократ (плантатор) эксплуатирует чёрного раба (литератора), чтобы присвоить плоды его труда (текст) и продать их (славу, репутацию). «Негр» работал в поле слов, а господин пожинал урожай славы. Эта параллель была настолько очевидной для современников, что термин мгновенно прижился и приобрёл уничижительный, презрительный оттенок. Он подчёркивал не просто скрытую работу, а именно неравенство, подчинённое положение, почти что собственность одного человека другим. Литературный негр – это раб таланта, принадлежащий хозяину-имиджу. Александр с отвращением смотрел на это слово в своих заметках. Но ирония была в том, что современные гострайтеры, включая его, часто сами использовали эту метафору в узком кругу, с горькой усмешкой: «Сижу, батрачу на дядю», «Этот заказ – просто каторга». Они ненавидели термин, но признавали его суть. Суть, которая за века не изменилась ни на йоту.

В XX веке, с крушением колониальных империй и ростом расового самосознания, термин «литературный негр» стал звучать всё более оскорбительно. Не только для самих «негров», но и для широкой общественности. Начался поиск эвфемизмов. В англоязычном мире прижился «ghostwriter» – писатель-призрак. Более нейтральный, почти мистический. Призрак невидим, но он существует. Он может быть пугающим, таинственным, но это не раб. Во французском стали чаще использовать «prete-plume» – «ссудодатель пера», что звучало изящно и литературно. В немецком – «Ghostwriter», калька с английского. Термин эволюционировал от откровенно расистского к более профессиональному, но суть оставалась прежней: невидимый автор. Интересно, что в самой профессии сленг сохранил старые, грубые слова. Как будто это была внутренняя бравада, попытка примириться с унизительной сутью дела через её открытое, почти похабное называние. «Иду на поклон к новому хозяину», – мог сказать опытный гострайтер, отправляясь на встречу с заказчиком. Это был защитный механизм. Если назвать вещи своими именами, они как будто теряют над тобой часть власти.

К концу XX – началу XXI века политкорректность окончательно вытеснила старое название из официального оборота. В договорах, в вакансиях, в статьях фигурировало только «гострайтер» (ghostwriter). Это звучало солидно, по-деловому, как «копирайтер» или «сценарист». Издательства, агентства, сами заказчики предпочитали использовать именно этот термин. Он не резал слух, не вызывал ненужных вопросов и ассоциаций. Это был чистый, стерильный профессионализм. Александр сам в резюме и портфолио указывал: «Профессиональный гострайтер». Но в душе, в тишине своего подвала, он знал правду. Смена вывески не изменила сути лавки. Ты по-прежнему продаёшь своё авторство. Тебя по-прежнему нет. «Гострайтер» – это просто удобная маска, за которой удобнее прятать того самого «литературного негра». Общество стало более чутким к словам, но не к сути явления. И это было даже хуже. Раньше эксплуатация называлась эксплуатацией. Теперь она называлась «услугой интеллектуального сопровождения».

Россия, как часто бывает, шла своим путём. Советская цензура и идеология породили уникальный гибрид: «литературный записыщик» или «обработчик». Это звучало почти по-пролетарски, как рабочая специальность. Идеологическая машина требовала тонн текстов – мемуаров героев, партийных деятелей, передовиков производства. Писать всё это должны были профессиональные, идеологически выверенные кадры. Их труд ценился, но имена их, разумеется, оставались в тени. После перестройки хлынула волна западной культуры, а с ней и термин «гострайтер». Но в профессиональной среде, среди самих писателей и журналистов, старое слово «литературный негр» оказалось живее всех живых. Оно было сочным, точным и отражало всю горечь и цинизм профессии. Его использовали без всякого стеснения. На Западе публичное употребление термина «negro» (а тем более «nigger») в любом контексте стало табу. Только «ghostwriter». В России же не было такого болезненного исторического контекста, связанного именно с рабством чернокожих, поэтому слово «негр» в этом сочетании не считалось настолько оскорбительным. Скорее, просто грубым, жаргонным, «для своих». Александр понимал, что для внешнего мира он – гострайтер. Для коллег – негр. А для себя… Для себя он всё ещё не определился.

Александр (теперь он с лёгкой иронией думал о совпадении имён) устроился поудобнее, разыскивая в интернете подробности самого громкого, хрестоматийного случая. Александр Дюма-отец, гигант, титан, король приключенческого романа. Его имя гремело на всю Европу, его гонорары были баснословными, а слава – оглушительной. И рядом с ним – тщедушный, болезненный Огюст Маке, учитель, начинающий драматург. Их сотрудничество началось в 1838 году. Маке предложил Дюма сюжет, тот его развил, и на свет появилась пьеса «Батильда», имевшая успех. Это был классический старт: идея от одного, воплощение и имя – от другого. Затем был роман «Шевалье д’Арманталь», где вклад Маке был уже значительнее. Но настоящим камнем преткновения стала «Трилогия о трёх мушкетёрах». Историки литературы до сих пор ломают копья: какую часть написал Маке? Считается, что он подготовил огромный объём черновиков, детальную канву, диалоги. Дюма же – гениальный «двигатель и шлифовальщик» – дорабатывал, придавал блеск, динамику, вкладывал дух. Он был архитектором, Маке – каменотёсом. Но на фасаде здания под названием «Три мушкетёра» было высечено только одно имя: Дюма. Маке получал деньги, иногда его имя мелькало в посвящениях или в мелких газетных заметках, но для широкой публики он был никем. Александр читал письма Маке, полные горьких упрёков и растущего чувства несправедливости. Он понимал каждую строчку. Это был всё тот же договор: талант в обмен на анонимность. Но когда талант огромен, а анонимность становится невыносимой, договор даёт трещину.

Иск стал землетрясением в литературном мире. 1845 год. Огюст Маке, доведённый до отчаяния постоянными отказами Дюма признать его соавторство на равных, подал в суд. Он требовал не только денег, но и признания. Это был беспрецедентный шаг. Тень вышла из темноты и потребовала своего места на солнце. Суд стал публичной расправой. Адвокаты Дюма, сам писатель, его многочисленные поклонники представляли Маке завистливым неудачником, жалким подмастерьем, который теперь пытается откусить кусок от чужого пирога славы. Дюма не отрицал сотрудничества, но сводил его к роли «помощника», «поставщика сырья». Мол, он, Дюма, взял грубый камень и превратил его в изваяние. Суд, в целом, встал на сторону сильного. Маке получил некоторую компенсацию (жалкие 3 000 франков против требуемых 30 000), но в признании соавторства было отказано. Это был проигрыш. Но это было и поражение Дюма. Скандал навсегда запятнал его репутацию, вытащив на свет божий кухню литературного производства. После суда их пути разошлись. Маке продолжал писать, но так и остался в истории «тем самым, который судился с Дюма». Урок был усвоен индустрией на столетия вперед: контракты стали жёстче, условия исчезновения – незыблемее. А судебный прецедент показал, что «негру» почти невозможно выиграть у «хозяина». Сила – в имени, в связях, в публичном образе. Маке обладал только текстами. Текстов оказалось недостаточно.

От Франции XIX века Александр переключился на родные просторы. Здесь масштабы были иными, грандиозными и мрачными. Советская литература была не искусством, а оружием. И оружие это должно было коваться в едином, строго контролируемом цеху. Феномен литературного «негра» приобрел государственный, системный характер. Существовали целые бригады писателей-«литзаписчиков», работавших под эгидой Союза писателей или прямо при Генштабе, ЦК, КГБ. Они создавали «воспоминания» прославленных полководцев, героев труда, партийных деятелей. Текст проходил многоуровневую проверку, вычищался от малейших идеологических шероховатостей, насыщался «нужными» цитатами и эпизодами. Автор-функционер (генерал, директор завода, парторг) часто лишь давал несколько интервью, а потом ставил свою размашистую подпись под готовым текстом. Это была высшая форма отчуждения: творец исчезал не только как личность, но и как гражданин, растворяясь в монолите государственной пропаганды. Иногда «неграми» становились талантливые, но опальные писатели, для которых такая работа была единственным способом прокормиться и не быть уничтоженным. Они писали чужие слова, прославляя чужие подвиги, зная, что их собственный голос никогда не будет услышан. Это была духовная каторга, оплачиваемая пайком и относительной безопасностью. Александр смотрел на сканы пожелтевших договоров с грифом «Для служебного пользования» и чувствовал странную связь с теми людьми. Их эксплуатация была тотальной, его – добровольной и коммерческой. Но корень, эта ядовитая потребность сильных мира сего в чужом слове, был один и тот же.

Это была, пожалуй, самая закрытая и циничная сфера. Мемуары отставного президента, премьер-министра, дипломата – редко бывают плодом их одиноких ночных бдений. Обычно за этим стоит целый институт. Команда историков, архивистов, журналистов и, конечно, главный гострайтер – часто известный в узких кругах писатель или учёный. Он получает доступ к секретным документам, проводит десятки часов интервью с самим деятелем и его окружением. Его задача – создать не просто книгу, а памятник. Оправдать политику, свести счёты с оппонентами, вписать своё имя в историю самым выгодным образом. Стиль должен быть солидным, весомым, «государственным». Эмоции – дозированными и патриотичными. Ошибки либо замалчиваются, либо представляются как трагическая неизбежность. Победы – как результат гениального foresight (предвидения) автора мемуаров. Александр читал откровения одного такого гострайтера, работавшего на экс-канцлера европейской страны: «Самое сложное – заставить их говорить правду. Они привыкли к протоколу и эвфемизмам. Ты спрашиваешь: "А что вы чувствовали в тот момент?" А он в ответ: "Ситуация оценивалась как сложная". И всё. Приходится выдумывать "человечность" за них». Эти мемуары, становясь историческими источниками, фальсифицировали историю на самом высоком уровне. И делали это не злобные пропагандисты, а талантливые писатели, просто выполнявшие свою работу.