Радик Яхин – Елизавета Балконская (страница 2)

Она пыталась молиться. В домовой церкви Балконских стоял старинный образ Божией Матери, перед которым Елизавета часто зажигала свечи. Но теперь слова молитвы застревали в горле. Она просила Бога очистить её сердце от греховных мыслей, но каждую ночь засыпала с именем Романова на губах.

— Что с тобой, Лиза? — спро как-то Натали, заехавшая в гости. — Ты сама не своя.

— Всё хорошо, — ответила Елизавета, отводя глаза.

— Не обманывай меня. Я вижу, что ты мучаешься. Это из-за него? Из-за того офицера на балу?

Елизавета вздрогнула.

— Ты заметила?

— Весь Петербург заметил, — вздохнула Натали. — Вы стояли вдвоём у окна почти час. Конечно, об этом говорят. Князь, слава Богу, не слышал — он в карты играл. Но люди языки чешут.

— Натали, я ничего не сделала, — прошептала Елизавета. — Мы просто говорили.

— Я знаю. Но ты смотришь на мир другими глазами. И это опасно. Лиза, ты замужем, у тебя дети. Не губи себя.

— А что такое — губить себя? — вдруг спросила Елизавета. — Жить как мертвая — это не губить?

Натали испуганно перекрестилась.

— Опомнись! Ты княгиня, у тебя положение, состояние, семья. Что ты ищешь? Любви? Любовь приходит и уходит, а долг остаётся.

— Я не знаю, Натали. Я ничего не знаю.

После ухода кузины Елизавета долго сидела у окна. Снег всё падал и падал, укрывая город белым саваном. Ей казалось, что она тоже укрыта этим саваном — заживо погребена в своём богатом доме, в своей благополучной жизни.

В воскресенье Елизавета поехала в Казанский собор к обедне. Она стояла в толпе молящихся, слушала пение хора и пыталась сосредоточиться на молитве. Но когда подняла глаза на иконостас, увидела перед собой не лики святых, а серые глаза Романова.

Она выбежала из собора, не дождавшись конца службы. На паперти, хватая ртом холодный воздух, пыталась прийти в себя. Господи, что же это делается? Она сходит с ума?

Дома её ждало письмо. Обычный конверт без обратного адреса, доставленный с посыльным. Елизавета разорвала его дрожащими руками.

«Я не могу забыть вас. Знаю, что не имею права писать. Но если вы чувствуете хотя бы сотую долю того, что чувствую я, — приходите завтра в три часа в Летний сад. Я буду ждать у памятника Крылову. А.».

Сердце забилось так сильно, что Елизавета прислонилась к стене. Она смотрела на эти строки и понимала: сейчас решается её судьба. Если она пойдёт — переступит черту, за которой нет возврата. Если не пойдёт — будет всю жизнь жалеть.

Ночью она не спала. Сжигала письмо на свече и снова писала ответы, которые не отправила. Плакала в подушку, чтобы не слышала горничная. Молилась и тут же проклинала свою молитву.

Утром за завтраком Пётр Ильич сказал:

— Сегодня я уезжаю в Москву по делам. Вернусь через три дня.

Елизавета почувствовала, как земля уходит из-под ног. Сама судьба толкала её в объятия Романова.

— Когда ты едешь? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— В полдень. Экипаж уже подан.

Она кивнула и опустила глаза. Ровно в три часа она должна быть в Летнем саду. Муж уедет в двенадцать. У неё будет время одеться, выйти из дома, сделать вид, что едет к портнихе.

Голос совести кричал: «Остановись! Ты мать, ты жена, ты христианка!». Но другой голос, глубокий и сильный, шептал: «Жизнь одна. Не упусти её».

В половине первого, проводив мужа, Елизавета стояла перед зеркалом в спальне. Надела серое шерстяное платье, простое, почти уличное, чтобы не привлекать внимания. Поверх накинула тёмную шаль. Взглянула на своё отражение — бледное лицо, тёмные круги под глазами, но в глазах горит огонь, которого она никогда раньше не видела.

— Господи, прости меня, — прошептала она и вышла из дома.

Летний сад в декабре пуст и печален. Голые деревья, засыпанные снегом дорожки, замёрзший пруд. Елизавета шла быстрым шагом, спрятав лицо в воротник шубы. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели даже в муфте.

Он ждал у памятника Крылову — высокая фигура в шинели, без шапки, снег падал на тёмные волосы. Увидев её, шагнул навстречу.

— Вы пришли, — сказал он тихо, и в голосе было столько счастья, что у Елизаветы защипало глаза.

— Я не должна была, — ответила она. — Но я здесь.

Они пошли по аллее, медленно, будто боясь спугнуть этот миг. Романов взял её руку, и она не отняла.

— Я думал о вас каждую минуту, — говорил он. — На службе, дома, во сне. Вы снились мне каждую ночь.

— Не надо, — прошептала Елизавета. — Не говорите так. Я замужем, у меня дети.

— Я знаю. И не прошу ничего, что могло бы вам повредить. Просто позвольте быть рядом. Видеть вас иногда. Говорить с вами.

— Это уже повреждает, — горько усмехнулась она. — Если узнают — я погибла.

— Никто не узнает. Я буду осторожен.

Они остановились у замёрзшего пруда. Вдалеке играли дети, слышался смех, но здесь, в этой снежной тишине, они были одни во всём мире.

— Расскажите о себе, — попросил Романов. — Всё. С самого детства.

И она рассказывала. О том, как росла в деревне, как мечтала о любви, как вышла замуж без любви, как родила детей и как каждый день чувствует, что умирает внутри. Говорила легко, будто исповедовалась, и он слушал, не перебивая, только сжимал её руку.

— Вы не умрёте, — сказал он, когда она замолчала. — Я не дам вам умереть.

— Что вы можете сделать? — спросила она с болью.

— Я могу любить вас. Если позволите.

Она подняла на него глаза — и утонула в этом сером взгляде. В нём не было ни насмешки, ни лёгкости, только правда. Самая простая и страшная правда.

— Я боюсь, — прошептала она.

— Я тоже, — ответил он. — Но разве это повод отказываться от жизни?

Они проговорили до сумерек. Когда стемнело, Романов проводил её до экипажа, который ждал у ворот. На прощание поцеловал руку — долгим поцелуем, от которого у Елизаветы подкосились ноги.

— Когда? — спросил он.

— Послезавтра. В это же время. У Казанского.

Она уехала, а он долго стоял на снегу, глядя вслед исчезающему экипажу.

После той встречи началась тайная жизнь. Каждые три дня, когда муж уезжал на службу или в гости, Елизавета находила способ вырваться в Летний сад, к Казанскому собору, иногда просто на набережную, где они бродили, закутанные в шубы, и говорили, говорили без конца.

Но между встречами была разлука, и её заполняли письма. Романов передавал их через старую торговку, которая продавала яблоки у их дома. Елизавета, выходя за покупками, незаметно брала конверт и прятала в муфту.

Его письма были горячи, искренни, иногда наивны. Он писал о Кавказе, о друзьях, о книгах, которые читал, но главное — о ней. О том, как ждёт встречи, как считает часы, как видит её лицо в каждом прохожем.

«Сегодня на Невском я увидел женщину в синем платье, — писал он. — У неё была ваша походка, и сердце моё остановилось. Но когда она обернулась, это были чужие глаза. Я понял тогда, что вы для меня — весь мир. Ничего другого мне не нужно, только знать, что вы есть где-то рядом, что дышите тем же воздухом, что смотрите на то же небо».

Елизавета читала и плакала. Плакала от счастья, которого никогда не знала, и от горя, потому что знала: это не может кончиться добром.

Она отвечала ему коротко, боясь оставить улики. Писала на клочках бумаги, которые потом сжигала. Но слова были такими же горячими.

«Я живу только вами. Днём я играю с детьми, разговариваю с мужем, принимаю гостей — но всё это маска. Настоящая я — только с вами. Только в наших письмах и встречах. Я боюсь, что однажды маска прирастёт к лицу, и я уже не смогу снять её. Но пока вы есть, мне не страшно».

Однажды горничная Дуняша, убирая в спальне, нашла обрывок письма, который Елизавета не успела сжечь. К счастью, там не было имён — только слова любви. Дуняша промолчала, но Елизавета заметила её взгляд и поняла: тайна перестала быть тайной.

— Дуняша, — позвала она вечером девушку. — Ты нашла что-то в моей комнате?

Горничная покраснела и опустила глаза.

— Я ничего не видела, барыня.

— Ты добрая девочка. — Елизавета взяла её за руку. — Я прошу тебя: никому ни слова. Если узнают — я погибла.

— Я понимаю, барыня. — Дуняша подняла глаза. — Не бойтесь, я могила.