Рада Теплинская – Сон на яву (страница 21)

- Он наверняка так и не простил меня за такое вероломство, и, должен сказать, я не осуждаю его за это. Я украл у него будущее, его любовь, его надежды. Я не уверен, что на его месте смог бы простить себя. Иногда мне кажется, что я заслуживаю его ненависти. Он имеет на это полное право. Возможно, именно ненависть Эрнесто стала его личным наказанием, вечным напоминанием о содеянном.

Он замолчал, погрузившись в тяжёлое молчание, в котором эхом отдавалось его сожаление. В тишине комнаты было слышно только его прерывистое дыхание и тиканье часов, отсчитывающих неумолимое течение времени, которое, казалось, не могло залечить эту старую рану. История была рассказана, но рана, очевидно, всё ещё кровоточила и, вероятно, будет кровоточить до конца его дней. Он словно был обречён нести этот крест вины как напоминание о своей слабости и эгоизме, проклиная тот день, когда позволил запретной страсти завладеть им, и понимая, что расплачиваться за эту страсть ему придётся до самой смерти, не находя покоя ни в раскаянии, ни в тишине забвения.

Треск поленьев в костре наполнял пространство вокруг них тёплым мерцающим светом, но он почти не рассеивал холод, царивший в воздухе, холод, который отражал напряжение между Эмили и Романом Агиларом. Умом она понимала, что действия Романа предосудительны, что его предательство Эрнесто непростительно. И всё же, видя глубоко запрятанное отчаяние на его красивом лице, которое, казалось, несло на себе весь мир, она не могла не почувствовать укол жалости. Он любил Антониету, это было ясно, но его отношения с единственным сыном, Эрнесто, были постоянной, мучительной раной. Она гноилась между ними, словно тихий яд, отравляющий даже самые радостные моменты.

Роман смотрел в самое сердце пламени, где красновато-жёлтые языки танцевали в хаотичном балете, который, казалось, отражал смятение в его душе. Свет огня резко очерчивал его лицо, подчёркивая линии беспокойства и сожаления, пересекавшие его кожу, словно карта прошлых страданий. Он выглядел как настоящий патриарх, но патриарх, обременённый чувством вины и раскаяния.

— И с тех пор вы не видели и не разговаривали с Эрнесто? — наконец спросила Эмили, едва слышно, словно осмеливаясь нарушить тяжёлое молчание. Вопрос повис в воздухе, как хрупкое стеклянное украшение, грозящее разбиться. Роман оторвал взгляд от гипнотического танца пламени и повернулся к ней лицом.

- Ну, мы видимся, но нечасто, — ответил он с горькой, почти извиняющейся улыбкой. Эта улыбка говорила о многом — о целой жизни невысказанных чувств, упущенных возможностей и пережитой боли. - Эрнесто немного успокоился за последний год. Я думаю, в глубине души он хочет помириться, хотя ему всё ещё невероятно трудно. Нам удалось наладить... более или менее нормальные отношения, но он до сих пор не простил Антониету. Иногда мне кажется, что он презирает её, пылает к ней яростной ненавистью. Я практически умолял его время от времени приезжать в «Кипарисовые воды» и даже сам дважды ездил в «Эвергрин», пытаясь сократить дистанцию. Каждая встреча — это испытание, хождение по канату над минным полем, где одно неверное слово может всё взорвать. Его голос был низким, в нём слышалась усталость — бремя миротворца явно давало о себе знать.

- Может быть, со временем Эрнесто полностью вас простит, — пробормотала Эмили, сочувственно улыбнувшись. Её сердце болело за Романа, оказавшегося под перекрёстным огнём этой разрушительной семейной вражды. Внезапно тревожная мысль пронзила её сочувствие, холодное предчувствие, от которого по спине пробежал холодок. - Знает ли он... знает ли он, что Антониета беременна?

Роман медленно кивнул, и в его глазах мелькнула тень глубокой тревоги, на мгновение затмив сожаление, которое обычно там читалось.

35

- Я долго колебался, прежде чем написать ему о беременности Антониеты. Это было непростое решение, но в конце концов я это сделал. Я не хотел, чтобы он думал, что я что-то от него скрываю. Я подумал, что это будет честно. - Он сделал паузу, и его голос зазвучал неуверенно. - Эрнесто на удивление спокойно воспринял новость о том, что у него скоро появится брат или сестра. - Он выразил надежду, что я буду счастлив снова стать отцом в таком... преклонном возрасте. Роман криво улыбнулся, пытаясь разрядить обстановку. - В моём возрасте я должен думать о внуках, а не о детях, — добавил он с наигранной весёлостью.

- Но, сэр, вы выглядите удивительно молодо для своего возраста, — возразила Эмили, и её слова были искренними. В нём чувствовалась неоспоримая жизненная сила, внутренняя мощь, которая, казалось, не поддавалась влиянию времени. Это было заметно по его осанке, по острому уму, светившемуся в его глазах, и по удивительной ловкости его движений.

Роман рассмеялся — это был тёплый, искренний смех, который на время развеял окутавшую комнату мглу. Он с любовью посмотрел на свою невинную племянницу.

- Вы замечательная молодая женщина, Эмили Кларк. Я надеюсь, что будущее принесёт вам только счастье, а все ваши прошлые трудности останутся в прошлом. Ваша доброта и искренность — редкие качества, и я верю, что вы заслуживаете только самого лучшего. - Его слова были искренними, это было сердечное благословение для молодой женщины, которая уже слишком много пережила.

— О, я тоже на это надеюсь! — ответила Эмили, и в её голосе прозвучала надежда. Она улыбнулась ему в ответ, отгоняя прочь остатки грусти. Её надежды на светлое будущее с каждым днём становились всё сильнее, и поддержка Романа была для неё очень важна. Здесь, в «Кипарисовых водах», она чувствовала, что у неё действительно есть шанс начать всё сначала, оставить тьму позади и принять свет нового начала.

***

На следующий день, после сытного обеда, Эмили Кларк впервые увидела «Кипарисовые воды». Долгая дорога, убаюкивающая тряской экипажа и казавшаяся бесконечной, порядком утомила ее. Но усталость не могла затмить то трепетное предвкушение, которое переполняло сердце девушки при мысли о новом доме, новой жизни. Она мечтала, чтобы это место стало для нее пристанищем, утешением после пережитых бед. Когда экипаж наконец миновал последние деревья и выехал на открытое пространство, откуда открывался великолепный вид на особняк, Эмили не смогла сдержать возгласа восхищения.

«Кипарисовые воды» предстали перед ней во всей красе южного великолепия: величественный дом, словно сошедший со страниц романа, с широкими, манящими верандами, устремлёнными ввысь стройными белыми колоннами, словно руками, поддерживающими небеса. Просторная территория, утопающая в пышной южной зелени, окружала дом, создавая ощущение уединённости и покоя. Казалось, здесь время течёт медленнее, а заботы остаются за пределами этой благодатной земли. Мысль о том, что она, Эмили Кларк, будет жить в этом прекрасном доме, казалась ей настолько невероятной и фантастической, что она невольно задавалась вопросом: не снится ли ей всё это? Неужели это не хрупкий сон, который развеется с первыми лучами солнца?

Они с Романом, дядей, ставшим для неё единственным близким человеком, неторопливо ехали по длинной дороге, обсаженной величественными дубами, которая вела прямо к дому. Деревья-великаны с толстыми морщинистыми стволами и раскидистыми кронами, словно мудрые стражи, охраняли въезд на территорию «Кипарисовых вод». Куски серовато-зелёного «бородатого» мха, известного как испанский мох, лениво свисали с толстых узловатых веток, смыкаясь высоко над их головами в виде плотной зелёной крыши, сквозь которую с трудом пробивались лучи полуденного солнца, создавая причудливые узоры на дороге. Игра света и тени создавала таинственную и умиротворяющую атмосферу, словно они въезжали в зачарованный лес. Эти дубы почему-то живо напомнили Эмили роман «Джейн Эйр» и ее родную Англию, и глаза тут же защипало от подступивших слез. Эта неожиданная схожесть с домом, который она покинула, отозвалась в сердце девушки щемящей тоской, усилив ощущение потери и одиночества. Ей захотелось вернуться назад, к привычным пейзажам и воспоминаниям, но она знала, что это невозможно.

Многое в «Кипарисовых водах» показалось Эмили до боли знакомым, напомнив ей прежний дом, утраченный рай: бескрайние зеленеющие хлопковые поля, простиравшиеся до самого горизонта и сливавшиеся с линией неба; те же величественные дубы, укрывающие землю тенью; магнолии, источающие сладкий, пьянящий аромат, наполнявший воздух; заросли дикого винограда и жимолости, словно кружево, оплетающие стены построек, создавая ощущение заброшенности и романтики. Пейзаж был таким знакомым и родным, что Эмили на мгновение почувствовала себя как дома, словно вернулась в прошлое. Если бы только Антониета, жена Романа и хозяйка этого дома, оказалась такой же доброй и приветливой, как говорил Роман! Ее тревожила предстоящая встреча с новой родственницей, и она искренне надеялась, что та примет ее тепло, как родную дочь. Ее будущее зависело от этой женщины, и Эмили это понимала.

36

Внезапно Эмили вздрогнула, отвлекаясь от созерцания пейзажа: она с ужасом вспомнила, что на ней надето старое льняное платье, явно не подходящее для первого знакомства с хозяйкой такого величественного дома. Из кос, которые она аккуратно уложила утром в подобие «короны», выбились непослушные пряди золотисто-каштановых волос. Девушка озабоченно поправила свою простую соломенную шляпку, стараясь выглядеть более опрятно и прилично, и ловко спрыгнула с лошади, чувствуя, как краска смущения заливает её щёки. Роман передал поводья одному из негритят, выбежавших из-за дома, их лица сияли от неподдельного любопытства при виде приезжей. Эмили последовала его примеру, чувствуя себя неуклюжей и неловкой. Затем они начали медленно подниматься по широким ступеням, ведущим на просторную веранду. Сердце Эмили бешено колотилось в груди — она безумно волновалась, представляя себе будущую встречу с Антониетой. Она гадала, какой окажется эта женщина, какую роль она уготовит ей в этом новом доме. Наконец они добрались до высоких тёмно-зелёных дверей с цветными стёклами, собранными в форме изящного веера. Роман Агилар ободряюще улыбнулся своей племяннице, почувствовав ее явную нервозность, открыл одну створку двери и, слегка подтолкнув девушку, ввел ее в дом, в новую главу ее жизни.