Рада Теплинская – Сон на яву (страница 23)

В его голосе сквозила не только неприкрытая неприязнь, но и намек на опасную игру, в которую он, похоже, был вовлечен против своей воли, словно пешка, безвольно двигающаяся по шахматной доске в чужой жестокой партии. Каждое его слово попадало в цель, обнажая скрытые раны и семейные тайны.

Лицо Романа помрачнело, словно солнце внезапно скрылось за тёмными тучами. В его глазах мелькнула тень испуга, словно слова Эрнесто задели какую-то болезненную, незажившую рану. Он казался по-настоящему встревоженным, словно на его плечи взвалили непосильный груз, тяжесть которого он уже не мог вынести.

- Эрнесто, только не говори мне, что вы с Антониетой снова не нашли общий язык, — вздохнул он, и в его вздохе слышалась многолетняя усталость, словно эта проблема была хронической болезнью, не поддающейся лечению. - Сейчас, когда она в таком положении…

В его голосе сквозило явное беспокойство за здоровье жены и будущего ребёнка, словно он опасался за её хрупкое состояние, словно предчувствовал надвигающуюся беду. Он словно пытался заткнуть брешь в плотине, зная, что вода вот-вот прорвётся.

Усмешка Эрнесто стала ещё более ядовитой, в ней сквозило открытое презрение к отцу, словно он возвышался над ним, видя его слабости и лицемерие.

38

- Поверьте мне, сэр, даже несмотря на своё «положение», Антониета способна на самые непредсказуемые поступки! — выпалил он, словно предупреждая об опасности, исходящей от прекрасной, но коварной женщины. Только в этот момент Эрнесто, словно очнувшись от транса, обратил внимание на Эмили, стоявшую чуть позади Романа, словно до этого момента она была невидима, словно растворилась в тени. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по ее стройной фигуре, изучая каждый изгиб, словно хищник, приглядывающийся к своей потенциальной жертве. Ее присутствие казалось неуместным в этой напряженной обстановке, словно хрупкий цветок, выросший на каменистой почве. - Интересно, что здесь происходит? Не иначе как пытаешься загладить вину? — насмешливо протянул он, намекая на какие-то прошлые прегрешения отца, словно вороша старые, давно забытые скелеты в шкафу.

Роман, недовольный тоном сына и его пристальным вниманием к Эмили, резко оборвал его, словно случайно наступив на змею, притаившуюся в траве.

- Прекрати немедленно! Эмили еще совсем юная, оставь ее в покое. Недавно умер ее отец, Мэтью Кларкс, мой родственник. Теперь я опекун его дочери. Относись к ней с уважением, как и ко всем остальным членам нашей семьи.

В его словах звучало не только требование, полное отцовского гнева, но и скрытое опасение, словно он пытался защитить Эмили от чего-то невидимого, зловещего, словно предчувствовал надвигающуюся грозу.

- О, и ты, конечно же, уверен, что все твои родственники заслуживают уважения, не так ли? — язвительно усмехнулся Эрнесто, демонстрируя своё недоверие и, возможно, знание каких-то постыдных семейных тайн, как будто он владел ключом к тщательно скрываемым секретам, способным разрушить созданный фасад благополучия. Он улыбался, но в его глазах плескалось презрение.

В этот момент из глубины дома раздался звонкий, мелодичный женский голос, словно серебряный колокольчик, нарушивший напряжённую атмосферу, словно внезапный порыв свежего ветра, рассеявший сгустившуюся тьму.

- Кто это? С кем ты там разговариваешь?

Голос был одновременно требовательным и заинтересованным, словно его обладательница привыкла к беспрекословному подчинению.

Эрнесто резко обернулся, театрально поклонился с преувеличенной вежливостью, словно играл роль в плохо поставленной пьесе, и прошел в холл, не сводя глаз с появившейся в дверях фигуры.

- Всего лишь с твоим обожаемым супругом и его… подопечной, кажется, так он её назвал.

- Роман? Роман дома? — воскликнула женщина, и в ее голосе прозвучало удивление и, возможно, облегчение, как будто она долго и с нетерпением ждала этой встречи, как будто ее слова прервали долгую тишину.

В следующее мгновение в дверях появилась ослепительная красавица, словно сошедшая со страниц модного журнала, воплощение элегантности и роскоши. Её золотистые локоны, искусно уложенные, каскадом ниспадали на плечи, а небесно-голубой шёлк, отделанный изысканными кружевами, подчёркивал её точёную фигуру. Это была Антониета Агилар, жена Романа, женщина, сочетающая в себе пленительную красоту и скрытую силу, словно роза с острыми ядовитыми шипами. Платье, сшитое по последней моде, с широкими нижними юбками и туго зашнурованным корсетом, искусно скрывало ее беременность, словно она пыталась утаить что-то важное, словно скрывала тайну, способную все изменить. Лишь высокая грудь, которая наверняка и раньше была весьма впечатляющей, не поддалась никаким ухищрениям корсета, словно протестуя против навязанных рамок, словно предвещая скорые перемены. Даже в своем нынешнем положении Антониета Агилар оставалась удивительно красивой женщиной, словно живым воплощением аристократии и роскоши, эталоном красоты и благополучия. В ее взгляде читалась сложная смесь любопытства, настороженности и, возможно, скрытого расчета, как будто она плела сложную интригу, как будто готовила ловушку. Она словно оценивала ситуацию, готовясь к любому развитию событий, как хищная кошка, готовая к прыжку и выжидающая подходящий момент. Она была королевой в своем замке, и приезд незваных гостей нарушил привычный порядок вещей.

Роман не преувеличивал. Антониета и впрямь была прелестна, словно сошедшая с полотен эпохи Возрождения богиня, спустившаяся на землю, чтобы затмить своей красотой всё вокруг. Её огромные небесно-голубые глаза, обрамлённые необычайно длинными тёмными ресницами, походили на крылья экзотической бабочки, готовой в любой момент вспорхнуть и унести за собой сердца мужчин. Изящный, едва заметно вздёрнутый носик придавал её лицу игривое выражение, словно она знала секрет вселенской красоты и наслаждалась им в одиночестве. Розовые чувственные губки, напоминающие по форме лук Купидона, словно шептали о запретных удовольствиях, манили в мир наслаждений и страстей, обещая райские кущи тем, кто осмелится прикоснуться к ним. Роскошные формы, словно выточенные из мрамора античной статуи, каждая линия отточена до совершенства, каждый изгиб дышит жизнью и чувственностью — всё в ней кричало о безупречной красоте, о совершенстве, которое редко встречается в обычной жизни, о явлении, достойном преклонения.

Теперь Эмили понимала, почему Роман и Эрнесто без памяти влюбились в эту женщину. Перед такой красотой трудно было устоять, перед ней хотелось преклоняться, воспевать её в стихах, запечатлевать на холсте, увековечивать в веках. Она была музой, вдохновением, воплощением идеала. Эмили с девичьим восхищением, смешанным с щемящей завистью, смотрела на очаровательную Антониету, словно на редкую диковинную птицу, залетевшую в её серую жизнь и раскрасившую её яркими красками. Она невольно подумала о своей невзрачной фигуре, казавшейся ещё более блёклой на фоне пышных форм Антониеты, о невыразительном лице, лишённом той божественной искры, что горела в глазах хозяйки дома, и о старом льняном платье, которое после долгой и утомительной дороги было в плачевном состоянии — помятое, пыльное, с предательски выбившимися нитками, словно символизировавшими её собственную изношенность и усталость. Антониета Агилар — жена Романа, хозяйка этого величественного дома, похожего на сказочный замок, неприступная королева в своих владениях, и если Эмили ей не понравится, если она не завоюет её расположение, то её пребывание здесь превратится в настоящий ад, в нескончаемую пытку, в жизнь, полную страха и унижения.

39

Стоило только Антониете взглянуть на Эмили холодными, как арктический лёд, голубыми глазами женщины, привыкшей повелевать и подчинять, как та сразу поняла, что её появление не вызывает особого восторга у жены Романа. Это читалось в мимолетном выражении презрения, мелькнувшем в глазах хозяйки, словно она смотрела на насекомое, вторгшееся в её идеально убранный дом, в едва заметной усмешке, исказившей её прекрасное лицо, превратив ангельское выражение в гримасу отвращения. Губы Антониеты скривились, словно она почувствовала неприятный запах, исходящий от незваной гостьи, словно ее присутствие оскверняло безупречную атмосферу «Кипарисовых вод».

– Значит, ты всё-таки привёз её с собой, – произнесла она ледяным тоном, полным скрытой неприязни, словно выплюнула яд, отравив воздух вокруг. Каждое её слово было пропитано отвращением, каждая буква – клеймом, выжигающим кожу. Её голос звучал как хруст льда под ногами, как предупреждение о надвигающейся катастрофе.

Роман попытался успокоить супругу, погладив её по руке и прошептав что-то успокаивающее, похожее на бессвязное бормотание, как будто он потерял дар речи от страха перед её гневом, но ему помешал Эрнесто, возникший словно из ниоткуда, словно тень, материализовавшаяся из мрака и готовая поглотить всё вокруг.

– Говорят, приближающееся материнство пробуждает в женщине нежность и мягкость, – насмешливо растягивая слова, полные сарказма, произнёс он, словно бросая вызов самой природе. В его голосе звучала откровенная издевка, презрение к лицемерию и притворству, готовность сорвать маску с любого, кто попытается его обмануть. – Только к тебе, дорогая мачеха, это, по-моему, не относится, верно?