Рада Теплинская – Душа на замену (страница 47)

Мне хотелось крикнуть в ответ: «Хочешь — бери, прямо сейчас!», но я не могла произнести ни слова. В горле пересохло, а дыхание перехватило от нахлынувших чувств, от бурного, неудержимого потока желания, который вёл меня всё дальше и дальше к краю пропасти, где растворялись все запреты и условности.

Его рука нежно и аккуратно гладила мои ноги от щиколоток до бёдер, и в какой-то момент он лёгким, почти незаметным движением подхватил и стянул с меня трусики. Ощущение прохлады воздуха, а затем его пальцев, скользнувших между бёдер, было настолько сильным, настолько ошеломляющим, что мы оба дружно, синхронно вздохнули. Мы замерли, как две окаменевшие фигуры, охваченные одним и тем же всепоглощающим чувством, повисшие в воздухе, словно в вакууме. И буквально через мгновение в наступившей тишине я услышала его хриплый от желания голос, низкий, почти рычащий:

— Какая ты мокрая, Риночка… Горячая, чувственная…

И тут же, словно по волшебству, я почувствовала, как его ладонь сменила нечто иное — твёрдое, горячее и, о боже, такое желанное, что у меня окончательно перехватило дыхание, а мир вокруг сузился до единственной обжигающей точки соприкосновения.

61

Он скользил по поверхности, дразня, но не проникая по-настоящему, и это изысканное трение, эта опьяняющая близость усиливали возбуждение почти до невыносимой степени. Казалось, что желать большего невозможно, но желание почувствовать его внутри, целиком и глубоко, превратилось в настойчивую боль, в первобытную потребность. Пружина в моём животе была натянута до предела, тугая спираль вибрировала от сдерживаемой энергии, грозя лопнуть от восхитительного давления. Я чувствовала, как бешено колотится моё сердце, отдаваясь эхом не только в груди, но и в самой глубине моего существа, создавая неистовый гул на фоне невероятной чувствительности. Дыхание Емриса стало прерывистым, и я поняла, что он теряет контроль, как и я.

Внезапным, волнующим движением он обхватил обеими руками мою грудь, большими и указательными пальцами очертив круги, а затем нежно, но уверенно сжав самые кончики. Это потрясение, взрыв чистого удовольствия были настолько глубокими, настолько волшебными, что я инстинктивно выгнула спину, и с моих губ сорвался гортанный стон. А затем, наконец, он блаженно скользнул внутрь. Это было всего лишь прикосновение, едва заметное проникновение, но ощущения были настолько ошеломляющими, настолько совершенными, что я чуть не задохнулась, и у меня перехватило дыхание. Дар замер, его тело напряглось надо мной, и из его груди вырвался хриплый, напряжённый шёпот:

— Прости меня, сейчас будет немного больно.

Я была слишком поглощена головокружительным туманом удовольствия, слишком дезориентирована внезапностью ощущений, чтобы в полной мере осознать его слова. Не успела я опомниться после его извинений, как он резко вошёл в меня почти на всю длину. Я почувствовала мгновенную боль, острое давление, но оно быстро растворилось в бушующем потоке возбуждения, которое поглотило меня. Боль была незначительной, она быстро отошла на второй план, став лишь кратковременным напоминанием о том, что я осваиваю новую территорию. Дар, однако, снова остановился, тяжело дыша, и продолжил шептать мне на ухо: «Прости меня», осыпая мои плечи и шею нежными, настойчивыми поцелуями.

Словно повинуясь инстинкту, я ощутила, как от меня исходит мягкое тепло, моя целительная магия, успокаивающим бальзамом проникающая в любое место, где еще оставался дискомфорт. Поняв, что все в порядке, что первоначальная острота прошла, я с новой силой подалась навстречу следующему толчку Емриса, приподняв бедра. Казалось, внутри него прорвало плотину. Он двигался как одержимый, почти полностью выходя из меня, прежде чем войти снова, и так снова и снова, каждое его неустанное движение было мощным толчком и высвобождением. Каждый глубокий, ритмичный толчок, каждое движение назад и вперёд приближали меня к пропасти. Моё тело напрягалось, дрожало, вибрировало на грани взрыва.

А затем, не в силах больше выносить эту изысканную пытку, я полностью отдался ощущениям, с головой погрузившись в водоворот чувственного фейерверка. Мне казалось, что я то взлетаю, то падаю, то снова взлетаю, словно в безумном танце между экстазом и забвением. Я почувствовала, как он непроизвольно сжался, обхватив меня со стоном, услышала его собственный гортанный крик, когда он, не в силах сдержаться, сделал последний, первобытный толчок, глубоко погрузившись в меня и последовав за мной за край, пульсируя и изливаясь внутри меня. Я не помню, кричала ли я, вырывался ли какой-то звук из моего горла в тот момент наивысшего наслаждения, но я с поразительной ясностью помню каждое проявление его удовольствия, каждую мощную дрожь, каждый прерывистый вздох, каждый гортанный стон, эхом разносившийся по моему телу и вызывавший ответный, обжигающий восторг.

Расслабленные, пресыщенные и совершенно обессиленные, мы прижимались друг к другу и просто лежали, не желая отдаляться даже на миллиметр. Это был момент такого глубокого удивления, такой совершенной гармонии, что казалось, будто всё путешествие в этот мир стоило того, хотя бы ради этих мимолетных, драгоценных мгновений общего блаженства.

Спустя несколько долгих минут реальный мир начал мягко напоминать о себе, заставляя нас пошевелиться. Емрис, по-прежнему двигаясь с нежной осторожностью, слегка повернулся и аккуратно перевернул меня на спину. Когда наши взгляды встретились, я увидела в его глазах что-то глубокое — смесь страха и надежды. У меня сжалось сердце. Неужели он боялся, что мне не понравилось, что я могу его оттолкнуть? Не поэтому ли он так крепко обнимал меня, словно защищая, и не давал мне повернуться или посмотреть ему в лицо сразу после случившегося?

Я подняла руку, всё ещё слегка дрожавшую от отголосков нашей страсти, и осторожно, благоговейно коснулась его лица. Мои пальцы скользнули по его нахмуренным бровям, очертили острые скулы, спустились к твёрдому подбородку и, наконец, нежно коснулись его невероятно манящих губ. Я постарался вложить в это прикосновение, в этот взгляд всю свою благодарность, все невысказанные чувства восхищения и признательности, прежде чем наконец тихо произнести самое простое, но самое глубокое слово:

— Спасибо, милый.

Наконец, преодолев минутное замешательство, которое было скорее трепетом, чем настоящим страхом, и поддавшись нахлынувшему обжигающему желанию, я ощутила прилив решимости. Сквозь туман, застилавший мой разум, пробился ясный импульс — действовать. Я приподнялась на локтях, чувствуя, как по всему телу пробегает лёгкая волнующая дрожь, как каждая клеточка отзывается на внутреннее напряжение, предвкушая неизведанное. Мои губы, до этого момента словно парализованные мучительной борьбой между инстинктивным страхом перед неизбежным и всепоглощающей жаждой запретного, теперь, повинуясь новому порыву, смело потянулись к его губам.

Сначала это было лишь мягкое, почти невесомое, изучающее прикосновение — словно я пробовала его на вкус, пытаясь разгадать его тайну первым, самым интимным прикосновением. В этом прикосновении был миллион вопросов и столько же надежд. Затем, ощутив ответный, мгновенно вспыхнувший жар его губ, я почувствовала, как по моим венам разливается совершенно иная, ошеломляющая смелость — дерзкая, бесстрашная. Кончиком языка я медленно, дразняще, почти провокационно обвела контур его губ, словно проверяя их на упругость, наслаждаясь их бархатистой мягкостью и тем, как они слегка подались под моим легким нажимом. Я чувствовала, как этот жест вызывает в нем ответную, еще более глубокую реакцию, словно я подожгла едва тлеющий уголек.

62

Ответ не заставил себя ждать, он был незамедлительным и всепоглощающим. В его груди что-то заклокотало — не угрожающе, а глубоко, утробно, первобытно, словно у дикого зверя, терпение которого иссякло и который наконец получил желаемое, осознав, что добыча сдалась сама. Это был почти рычащий звук, который повисал в воздухе между нами, и не успела я опомниться, как оказалась крепко прижатой к постели. Его сильное, горячее тело накрыло меня, вдавливая в мягкость постели. Я ощущала вес его мышц, тепло его кожи сквозь ткань, биение его жизни, накрывающее моё. Его руки, которые до этого лишь нежно обнимали меня, теперь крепко, но очень нежно удерживали меня, не давая ни единого шанса отстраниться, даже если бы я этого захотела. Инициатива в поцелуе, которую я так смело и дерзко взяла на себя, мгновенно и безвозвратно перешла к Дару.

Он целовал меня, как голодный хищник, чьё долгое ожидание наконец вознаграждено, но при этом с удивительной, почти трепетной нежностью, словно боялся сломать хрупкую драгоценность. Его поцелуи были переменчивы, как штормовое море: то лёгкие, мимолетные, едва ощутимые, дразнящие, оставляющие после себя лёгкое жжение, как от костра, то глубокие, властные, напористые, словно он пытался не просто поцеловать меня, а поставить клеймо на моей душе, заявить свои права на каждый уголок моего существа. Я чувствовала, как его губы требовали, исследовали каждый изгиб моих губ, пробовали их на вкус, а язык, вторя моему дерзкому жесту, теперь смело вторгался в мои уста, сплетаясь с моим языком в диком, первобытном танце страсти. Я чувствовала его дыхание, горячее и прерывистое, слышала глухие стоны, вырывающиеся из его груди, и ощущала, как нарастает его желание, окутывая меня плотным, сладким, почти удушающим коконом. Моя собственная воля таяла, растворяясь в водовороте его страсти.