Рада Теплинская – Душа на замену (страница 49)

Его правая рука, мелькнувшая в темноте, когда он укрывал нас, привлекла моё внимание, вызвав крошечную искорку любопытства. Словно маленький огонёк, вспыхнувший в надвигающейся тьме, это любопытство удерживало меня на грани сна, не давая полностью погрузиться в него. Тьма была непроглядной, и я ничего не видела, но это меня не остановило и даже не замедлило. Я дождалась, пока он снова обнимет меня, и почувствовала его руку на своей талии — привычное, обнадеживающее прикосновение. И тогда, осторожно, словно боясь нарушить хрупкий, только что обретенный покой, я подняла руку и кончиками пальцев нежно погладила то самое место на его предплечье, где у меня самой расцветали крошечные светящиеся сердечки, где, как я чувствовала, должна была быть наша связь.

И в тот же миг под моими пальцами на его коже, словно по волшебству, вспыхнуло крошечное, но удивительно яркое сердечко, сотканное из мерцающих золотых нитей. Оно пульсировало мягким, тёплым светом, подтверждая невидимую, но осязаемую, нерушимую связь между нами. Это было проявление его истинной драконьей природы, идущее из самой глубины его сущности. Восторг, чистый, незамутнённый, без единой тени сомнения, затопил мою душу, вытеснив все мысли, все вопросы. Мысли проносились стремительно, как искры в затухающем костре: «Мой! Он мой! Навсегда! Люблю!» Эти слова, неожиданные даже для меня самой своей ясностью и силой, едва успели оформиться в моём сознании, как я окончательно погрузилась в глубокий, безмятежный сон, убаюканная теплом его объятий и сверкающим, пульсирующим сердцем на его коже, подтверждающим нашу вечную связь.

Утро началось просто замечательно: нежный свет восходящего солнца золотил занавески и мягко касался моей кожи. Я ещё дремала на грани яви и сна, когда почувствовала лёгкое прикосновение. Емрис, уже успевший одеться для утренней тренировки, явно не мог дождаться, когда начнёт свой день без меня. Его пальцы, привычно сильные, но сейчас невероятно нежные, мягко поглаживали моё лицо, скользя от виска по скуле к подбородку. Затем невесомое прикосновение губ пробежало по лбу, щеке и, наконец, прижалось к моим губам, едва успевшим растянуться в лёгкой улыбке. От тёплых поцелуев по моей коже побежали мурашки.

— Любимая, — хрипло прошептал он мне на ухо, и от одного этого слова, произнесённого таким тоном, моё сердце сладко сжалось и замерло.

Я медленно открыла глаза и встретилась с ним взглядом. В его глубоких тёмных глазах я сначала увидела мгновенный всплеск почти животного страха — страха потерять всё, страха, что я оттолкну его, страха, что это был всего лишь прекрасный сон. Но тут же на смену ему пришло глубокое облегчение, словно с его плеч спала тяжесть, а затем — безграничная нежность, та самая, которую он дарил мне прошлой ночью.

— Прости, что разбудил, — его голос звучал тихо, почти виновато, но в глазах плясали озорные огоньки. 'Но я просто не мог удержаться. Так хотелось убедиться, что всё, что было между нами, — не сон, а самая настоящая, прекрасная реальность.

И, словно скрепляя это заявление, он подарил мне ошеломляющий, головокружительный поцелуй, который мгновенно лишил меня остатков сна и заставил мир вокруг померкнуть. Этот поцелуй был глубоким, требовательным, но в то же время наполненным такой заботой и любовью, что мне захотелось, чтобы он никогда не заканчивался. Затем с удивительной ловкостью и лёгкостью он соскользнул с кровати. Его движение было настолько плавным, что едва нарушило тишину в комнате.

— Я на тренировку, — бросил он на ходу, уже направляясь к двери. — Вернусь через час.

И сбежал. Сбежал! Я невольно улыбнулась, глядя ему вслед. Интересно, он сбежал от меня, от соблазна остаться, или от самого себя, от той необузданной страсти, которая так явно рвалась наружу? И неужели этот страх в его глазах, пусть и мимолетный, все еще означает, что он ждет, что я его оттолкну? После всего, что у нас было, после каждого прикосновения, каждого слова, каждой искры, вспыхивающей по ночам… Ладно, с этим мы разберёмся позже, когда он вернётся. Сейчас же меня радует осознание того, что шаги навстречу, такие важные, сделаны, и не только мной — даже его дракон, живущий глубоко внутри него, кажется, тоже делает свои шаги, принимая меня.

64

Сегодня я приводила себя в порядок гораздо дольше обычного. Мышцы приятно ныли, напоминая о бурной ночи, о его силе и моей податливости. Стоило мне вспомнить те моменты, когда его руки касались меня, когда наши тела сплетались в едином танце, как по моей коже тут же пробегали электрические разряды мурашек. Душа моя ликовала, хотела петь и кружиться в танце, полная невыразимой лёгкости и радости. Я позволила себе роскошь не торопиться, наслаждаясь каждым мгновением этого нового утра, поэтому оделась только к тому моменту, когда пришёл Емрис.

Он вошёл стремительно, едва ли не ворвался в комнату, и первое, что он сделал, увидев меня, — это сгрёб меня в свои крепкие, горячие объятия. Его губы тут же нашли мои, и он начал целовать меня с новой силой, с такой жадностью, словно мы не виделись целую вечность. Он вспотел после тренировки, был горячим, его дыхание было немного прерывистым, но пах он не просто потом. Он пах моим любимым мужчиной, силой, жизнью, и этот дурманящий шлейф можжевельника и цитрусовых, смешанный с его естественным мускусным ароматом, мгновенно затуманивал разум, лишая меня способности мыслить.

Когда он наконец отпустил меня, чтобы пойти в душ, я почувствовала, что ноги меня не держат. Пришлось присесть на самый край кровати, голова кружилась так сильно, что я боялась просто рухнуть на пол. Эмоции, страсть, его близость — всего этого было слишком много, и моё тело отреагировало на это абсолютной слабостью и эйфорией.

Наконец, когда в голове немного прояснилось, я собралась и пошла завтракать. Но стоило мне выйти в коридор, едва я успела переступить порог нашей комнаты, как меня тут же прижали к прохладной стене. Емрис, уже свежий и пахнущий мылом, снова был рядом, и его губы снова накрыли мои. Поцелуй был нежным, но в то же время невероятно настойчивым, требовательным, отнимающим все моё дыхание. Я чувствовала, как его тело прижимается к моему, как его руки крепко обнимают меня, не давая отстраниться, как его губы исследуют мои, углубляя поцелуй до тех пор, пока в моих лёгких катастрофически не закончился воздух.

Именно в этот момент, когда я уже почти теряла сознание от нехватки кислорода и переизбытка чувств, я услышала характерный скрип — открылась одна из соседних дверей. Дар мгновенно прервал поцелуй, отстранившись всего на пару сантиметров, но не выпуская меня из объятий. Я, всё ещё прижимаясь лбом к его груди, чуть повернула голову, чтобы посмотреть, кто же появился в коридоре. Это был Блейн. Его глаза даже в полумраке коридора сверкали ледяным, яростным блеском. Его лицо было напряжено до предела, на скулах играли желваки, а руки были сжаты в такие тугие кулаки, что костяшки побелели. Не сказав ни слова, не издав ни звука, он развернулся и вернулся в свою комнату, громко и резко хлопнув дверью, так что эхо разнеслось по всему коридору, возвещая о его гневе.

Завтрак в то утро прошёл в непривычной, почти гнетущей тишине, нарушаемой лишь редким звоном столовых приборов и шорохом одежды. Место Блейна за столом, которое он обычно занимал с присущей ему небрежной грацией, теперь зияло пустотой, словно мрачное напоминание о его отсутствии. Его приборы, идеально расставленные, оставались нетронутыми, а чашка на блюдце была холодной и пустой. Блейн больше не появлялся. Не было слышно ни его шагов в коридоре, ни привычного шума, доносившегося из его покоев. Был ли он ещё где-то в доме, отгородившись от всего мира, или уже уехал, не попрощавшись, я не знала и, честно говоря, боялась спросить. Эта повисшая в воздухе неопределённость ощущалась как тонкая, но прочная стена из прозрачного льда, отделявшая меня от Емриса, от привычного мира, от любой возможности найти ответы.

В то же время меня мучило жгучее чувство стыда — стыда, который обжигал изнутри, как раскалённый уголь. Я не могла отделаться от мысли о существовании моей драконицы, которую я скрывала от Емриса, от человека, с которым я проводила такие интимные ночи и дни. Это молчание казалось предательством, ложью, разрушающей хрупкое доверие, которое только начало зарождаться между нами. Мысль о том, что, возможно, пора всё рассказать, не давала мне покоя, настойчиво стучась в сознание. Но к уже привычному, глубоко укоренившемуся страху, что эта тайна может разрушить мою собственную жизнь, лишить меня свободы или даже самой жизни, добавился новый, более острый, пронизывающий ужас: а вдруг наличие у меня драконицы оттолкнёт Емриса? Вдруг он увидит во мне нечто чудовищное, нечто такое, что он не сможет понять или принять?

Я представляла, как он, возможно, решит, что я каким-то образом насмехаюсь над ним, зная о его происхождении, о его связи с драконами, и при этом скрывая свою. Тот первобытный, животный страх, который мелькнул в его глазах накануне, когда он столкнулся с проявлением необузданной силы, никуда не исчез. Он периодически мелькает в его взгляде — неуловимым мгновением расширившихся зрачков, быстрым, тревожным поиском в моих глазах подтверждения того, что всё произошедшее действительно реально, а не является плодом его измученного воображения или ночным кошмаром. Он словно ищет в моей душе отражение той реальности, которую с трудом принимает. И неизвестно, как он воспримет тот факт, что я не доверила ему свою главную, самую опасную тайну. Я решила отложить эти тяжёлые, болезненные размышления до более спокойного времени, но тревога, словно холодная змея, свернулась у меня в животе и не покидала ни на мгновение.