Рада Литарски – Она вернулась к своим Огням (страница 15)

– Пожалуйста, открой дверь.

Он не открыл.

Я повернулась, чтобы уйти в комнату, и вдруг услышала тихий шёпот: «Уходи». Это не был голос Андерса – это были стены его квартиры, мебель, каждый предмет. Они не были живыми и не умели разговаривать, но я слышала это в их молчаливом отчуждении. Всё, что я видела, всё, к чему я прикасалась, теперь выдавало лишь одно – его нежелание видеть меня здесь.

На следующее утро я обратилась к нему первой:

– Я завтра уезжаю. Ближайший рейс, как и ты хотел.

– Прекрасно, – ответил он безразлично.

– Что это было ночью? – я не могла не спросить его. – Ты закрыл дверь на ключ? Зачем?

Его безразличие сменилось надменностью.

– Откуда я знаю, кто ты? – свысока спросил он.

– Ты спал со мной каждую ночь в течение последних двух месяцев и ты не в курсе, кто я? – я говорила как можно спокойнее, стараясь справиться с тяжелейшим напряжением, которое не покидало меня всё это время.

Он посмотрел на меня с нескрываемой злобой:

– Да, представь себе, я не знаю, кто ты! Я не знаю, что от тебя ожидать!

– Что ты несёшь?

– А! – вскрикнул Андерс. – Значит, я ненормальный по твоему?

– Я этого не говорила…

Мой голос задрожал, по лицу катились слёзы:

– Ты же знаешь, я принимаю тебя, я…

– Нет, не принимаешь. В тебе нет безусловно принятия! – крикнул он.

– Хорошо. Возможно, безусловного принятия нет, но я учусь, учусь… – я сложила свои ладони вместе, как будто умоляя его передумать. – Но как минимум, я принимаю твои странности…

Я запнулась, поняв, что сказала лишнее.

– Точнее, твои особенности, – тут же поправила я себя.

Андерс зло хмыкнул, глядя мне в лицо.

– Это я-то странный?! Над тобой зависло, – он произнёс каждую букву отдельно, – Н – Л - О! И это я странный после этого?!

– Я же не виновата в этом, – чуть слышно произнесла я. – Я не виновата в том, что ты это видел.

– Я хочу, чтобы ты уехала, – упрямо повторил он, окончательно отгораживаясь от меня.

«Доброе утро, Марианна»

Я отказывалась верить в чудовищность происходящего. Когда вокруг всё чужое – от звуков шведской речи, напоминающей пение, до запаха незнакомых мест – мир кажется ненастоящим. Мой единственный переводчик и проводник в эту реальность, внезапно замолк. У меня не было корней в этой земле, и тот, кто обещал быть моей почвой, превратился в зыбучий песок. Даже непонятные вывески на шведском языке теперь казались мне проклятиями. Произошёл страшный сбой: я искала утешения у того, кто меня уничтожал, потому что в тот момент мне было не к кому прислониться.

Я долго думала о том, почему в этой ситуации запредельного стресса и предательства, я не ушла сразу. Я уже давно могла уехать к двоюродной сестре в Чехию, а оттуда вернуться в Казахстан. Но мне казалось, что если я уйду сейчас, то признаю, что всё было ложью. Я не уходила не потому, что мне было некуда идти, а потому, что мои ноги вросли в этот холодный пол его квартиры. Уйти означало признать, что я – привидение в чужой стране. И я оставалась, чтобы своим присутствием доказывать самой себе, что я существую, даже если он смотрит сквозь меня, как сквозь битое стекло. Остаться – значит дать судьбе шанс на ошибку, значит надеяться, что «хозяин положения» одумается и вернёт мне безопасность. Это была попытка дождаться того человека, которого я знала вчера, хотя передо мной уже сидел чужой.

Исчезновение – это страшное чувство. Когда Андерс не разговаривал со мной, он буквально стирал моё существование. В чужой стране, где меня никто не знает по имени, его игнорирование было равносильно небытию.

И я смотрела на себя в зеркало, чтобы убедиться, что я ещё здесь.

И я была здесь.

Но я была немой.

Вещи были собраны. Я ещё не сообщила сестре, что возвращаюсь раньше. Она знала о моём скоропалительном романе со шведом, и я мысленно прокручивала фразы, выбирая что-то нейтральное, чтобы сказать ей, почему я вдруг приехала раньше, чем планировала. Надо было сказать, как есть, но мне было стыдно.

Солнце едва касалось обнажённых зимних веток. Я смотрела в окно, которое распахнула в то самое утро, радостно приветствуя Андерса.

– God morgon, – я обратилась к замершему в стекле силуэту. – Вот ты и проснулась. Поздравляю.

Андерс зашёл в комнату тихо. Он подошёл ко мне и молча положил свой телефон на подоконник так, чтобы я видела: на главном экране была моя фотография.

Он постоял рядом со мной несколько секунд, а потом с обидой в голосе произнёс:

– Значит так, да? Ты не хочешь со мной разговаривать?

– Ты выгоняешь меня, наговорив мне гадости ни за что, теперь стоишь тут молча, и это я должна о чём-то с тобой разговаривать? Как интересно, – спокойно сказала я, отворачиваясь к окну.

– Ну и не надо! – взорвался Андерс, которого взбесила моя невозмутимость – он явно ожидал, что я кинусь ему на шею, едва заметив своё фото на экране его телефона.

Он схватил мобильник и быстро направился к двери.

– Я твою фотографию на экран поставил, а тебе всё равно!

В объятиях морока

Андерс не умолял о прощении. Он просто долго сидел у моих ног, сжимая мои ладони, и молча смотрел на меня. В этом взгляде была абсолютная пустота. Я гладила его по голове, как больного ребёнка, понимая, что я тоже больна.

Он оплатил мои издержки за смену билетов – сухая точка в этой драме. Он не хотел меня отпускать. Строил планы, говорил о миграционных правилах, о моём возвращении, о будущем переезде.

И я слушала. Моё сознание, вопреки очевидности, отчаянно цеплялось за этот призрачный шанс «быть вместе». Наши отношения были короткими, изломанными и странными, но всё это перекрывала физическая близость. Она была настолько мощной и болезненной, что порой мне казалось, что наша близость убивает нас больше, чем наши бесконечные ссоры.

Когда мы занимались сексом, Андерс преображался. Вся его тяжесть, тоска и подозрительность исчезали. Это была единственная территория, где он не ранил меня, где его нежность была абсолютной, и этот жар обманывал меня лучше любых обещаний.

Временами на него накатывало нечто, похожее на приступ. В такие моменты он не отпускал меня, словно боялся, что если наш физический контакт прервётся, всё будет кончено. Он бесконечно ласкал мое тело, покрывал его поцелуями, но в этой нежности было что-то страшное и тревожное.

– Я хочу ребёнка от тебя, – лихорадочно повторял он, словно эти слова могли удержать меня или исправить всё, что он разрушал.

Сначала я не принимала это всерьёз, списывая на пыл момента. Но однажды вечером он заговорил об этом.

– Я никогда в жизни не испытывал такой страсти, – признался он. – Ни к кому. Знаешь, я ведь никогда не хотел детей. Даже с Эльзой… Мы прожили четырнадцать лет, прежде чем родилась дочь, но и тогда я не чувствовал этого безумного, животного желания быть с женщиной и иметь от неё ребёнка. А с тобой – хочу.

Он замолчал, а потом добавил:

– Может быть, если ты родишь, ты сможешь здесь остаться. Мы устроим твою легализацию, всё оформим.

– Андерс, о чём ты? – искренне удивилась я. У меня уже есть дети. Ребёнок – это не игрушка и не лекарство от твоего одиночества, это огромная ответственность.

Он кивал, соглашался, на мгновение свет разума возвращался в его глаза. Но проходило время, и морок накатывал снова. Он ждал каждого месяца с нетерпением, почти с надеждой – а вдруг чудо случилось?

«Why, Андерс, why?»

Место, куда Андерс повез меня перед моим отъездом, находилось примерно в часе езды к югу от Стокгольма. Огромная территория, несколько корпусов: концертный зал, игровые комнаты, столовая, ремесленные мастерские. В одном из зданий как раз вовсю бурлил молодежный ретрит в защиту экологии. Юные эко-активисты – человек тридцать, не меньше – образовали во дворе круг и, взявшись за руки, медитативно ходили вокруг большого костра, что-то слаженно напевая. В общем, местечко что надо, в чисто скандинавском стиле. Там шведский дух, там Швецией пахнет!

Нагулявшись по светлым стерильным коридорам и вдоволь насмотревшись на мазню, развешанную по стенам, и прочие «каляки-маляки», нарисованные людьми с руками из жопы, мы изрядно проголодались. Придя в столовую, Андерс похлопал себя по карманам и обнаружил, что забыл бумажник в машине. На кассе мило улыбнулись и сказали, что нет проблем – мы можем рассчитаться позже, чтобы не тащиться прямо сейчас на парковку, которая была довольно далеко.

Пообедав, мы вышли на улицу. И тут Андерс выдал: пока он сходит к машине за кошельком и закроет наш счёт в столовой, я могу зайти вон в тот магазинчик ручных изделий. Посмотреть, не приглянется ли мне что-нибудь. И если мне что-нибудь понравится – он за это заплатит.

Я, разумеется, очень обрадовалась. Для меня это был долгожданный знак: человек что-то осознал, понял, как был неправ в наших прошлых ссорах, да и просто – вдруг в нём проснулось элементарное желание сделать мне приятное? Было сложно поверить в этот его невероятный приступ щедрости, но я справилась.

В лавке пахло деревом и сушёными травами. Ассортимент стандартный для таких мест: одежда из эко-льна, открытки, хендмейд, картины, какие-то заряженные камни и прочая аутентичная дребедень. Я остановилась у витрины с украшениями. Мой взгляд упал на одни серьги – лаконичные, очень стильные. По иронии, они стоили дешевле всего, что там лежало, – 300 шведских крон, примерно 30 евро.