Рóилман Де Кóшвэл – МОНОЛОГ (страница 4)
Джеймс ничего не ответил. Он лишь сглотнул, и его кадык болезненно дёрнулся. Он упорно вглядывался в стену. Это был не отец, сломленный горем. Это был нарцисс, получивший смертельную рану в своё эго.
«Моё «самоубийство» было высшей формой неподчинения. Он «спас» меня не из любви. Он вернул свою собственность на место».
– Я, пользуясь случаем, попросил Итана побыть здесь. Составить тебе компанию. – Взгляд Хингстона, тяжёлый и пронзительный, скользнул по неподвижному лицу Мартина. Он задержался на секунду дольше, чем нужно, будто проверяя реакцию сетчатки. –
Укол был настолько точным, ядовитым и безжалостным, что Мартин почувствовал его физически, будто врач прожигал тонким сверлом его теменную кость, добираясь до мозга. И самое ужасное было в том, что за каждым ядовитым словом стояла не ложь, а горькая, вывернутая наизнанку правда. От этого осознания боль становилась невыносимой. Это была пытка проницательностью.
– Дорогой… – голос матери прозвучал хрипло, сорвано. Её пальцы, холодные и дрожащие, едва коснулись лба Мартина, и сразу же отдернули, как от огня. – Нам с папой… пора. Неотложные дела. Ты понимаешь.
Она наклонилась, чтобы поцеловать его. Её губы, сухие и шершавые, на секунду прилипли ко лбу Мартина. В этом прикосновении не было ни тепла, ни нежности. Ребекка застыла, и всё её тело пронзила мелкая, неконтролируемая дрожь. Затем она резко выпрямилась.
– Мы… мы приедем через несколько дней. Как только… Ты… держись, сынок.
««Держись». Легко сказать, когда твои конечности тебя слушаются. А за что мне держаться? За эту смирительную рубашку из плоти и костей? За эту жизнь, которая хуже самой изощрённой казни? За зуд под кожей, который невозможно почесать, превращающийся в фантомное чувство ползающих насекомых?»
Джеймс, лишь молча избегая его взгляда, коротко кивнул, и они вышли. Дверь закрылась так же бесшумно, как и открылась.
И снова он остался один. Одиночество накатило вновь. Густое, вязкое, чёрное, как смола. Оно заполняло каждый уголок его сознания, вливалось через уши, впитывалось через кожу. Оно было единственным, что по-настоящему принадлежало ему в этом мире.
– Ну что, – раздался тот самый юный голос, нарушая гнетущую тишину. – Опять тебя оставили одного? Не круто. Знакомо, короче. Очень знакомо.
«Очередной любопытствующий. Пришёл поглазеть на чудо-юдо, на немого истукана в золотой клетке. Сейчас начнёт сыпать дежурными фразами, пустыми, как скорлупа. Или… или он и правда видит? Слишком уж вовремя он появился. Слишком уж точны его вопросы».
– Слушай, а ты и правда не можешь говорить? – в его голосе не было ни насмешки, ни подобострастия, одно чистое, неотёсанное, почти детское любопытство. – Ладно, глупый вопрос. Просто… эх. – Он вздохнул. – Мне тоже бывает о чём промолчать. Понимаешь? Иногда слов нет. Вообще. Они куда-то проваливаются, и остаёшься один, с этой… звенящей пустотой внутри. Надо придумать, как мы с тобой будем общаться. В четырёх стенах тишина с ума сводит.
Итан придвинулся ближе, и его взгляд, живой и пытливый, принялся изучать лицо Мартина с почти художественной внимательностью.
Перед ним был юноша, чья внешность казалась жестокой шуткой судьбы. Его лицо, с четко очерченными скулами и мягкими контурами, сужалось к подбородку, образуя утончённый, почти треугольный овал, напоминавший античный бюст. Черты были удивительно гармоничны: широкий лоб, изящно вздернутый нос, пухлые губы, сильный подбородок. Но всё это меркло перед волосами – белыми, как свежевыпавший снег – неестественно-белыми, будто окрашены самой природой. По бокам головы волосы были аккуратно выбриты, а сверху лежала густая, текстурированная масса – длинный кроп, чьи острые, хаотичные пряди свисали на лоб и виски. Его лицо, лишённое какой-либо щетины и с инфантильной мягкостью черт, напоминало лицо младенца, и эта вызывающая прическа создавала дерзкий, современный контраст с бледной кожей, не знавшей солнца. Она была фарфорово-бледной, почти прозрачной, и на висках сквозь неё проступал лёгкий, трепетный рисунок синих вен.
Тело, угадывавшееся под простынёй, хранило остатки былой атлетической формы – широкие плечи, намёк на крепкий костяк. Но за два года плена мышцы истончились, иссохли, оставив лишь тень прежней силы, делая резкие контуры ключиц и рёбер слишком уж хрупкими под натянутой кожей.
И вся эта картина – и дерзкая причёска, и инфантильная мягкость черт, и тлеющие угли былой силы в теле – всё это разбивалось о его глаза. Серые, глубокие, как океанский туман, они были единственной живой частью в этой совершенной каменной маске. В них стоял такой немой, острый, сосредоточенный ужас, такая бездонная, леденящая бездна понимания всего происходящего, что по спине Итана пробежали мурашки.
«Господи… – мелькнуло в голове у Итана с внезапной, щемящей ясностью. – Да он же… красавец. Настоящий. И он просто… заживо погребён в себе».
Эта мысль вонзилась в него острее любой жалости.
Мартин услышал шорох, лёгкий стук кроссовок о пол. Итан взял стул и сел так, чтобы его лицо оказалось на одном уровне с лицом Мартина. Это был простой, но невероятно значимый жест – он не склонялся над ним, как над больным, а устраивался рядом, как равный.
– Придётся мне как следует испачкать руки, перебирая мысли, – задумчиво, почти философски произнёс мальчик. – Слушай, а если я буду задавать вопросы, а ты… я не знаю… моргнёшь, если ответ «да»? Один раз – да, два раза – нет. Глупо, да? Звучит как-то по-идиотски. – Он нервно, смущённо рассмеялся. – Я просто… попробую. Если не хочешь, ничего не делай. Просто лежи. Я пойму. Честно.
«А этот взгляд… В нём нет жалости. Нет этого противного сочувствия. Он… видит. Понимает. И он… протягивает руку. Какую-то соломинку в этой кромешной тьме. Но я уже тонул. Меня уже выдернули обратно. И теперь… теперь я боюсь. А вдруг я потянусь, а это снова обман? Вдруг мои пальцы, которые я не могу сжать, проскользнут сквозь неё? И я снова рухну в ледяную воду. В новое предательство».
Время замерло. Внутри Мартина бушевала гражданская война. Годы отчаяния, выжженная пустошь души, ярость и ненависть кричали ему: «НЕТ! Не поддавайся! Это ловушка!» Но под этим пеплом тлела другая, крошечная часть его – та, что помнила вкус ветра во сне, та, что так отчаянно хотела крикнуть «НЕТ!» в лицо отцу.
И тогда, преодолевая внутреннее сопротивление, с невероятным усилием воли, заставляя сомкнуться веки, которые казались ему свинцовыми гирями, Мартин медленно моргнул. Один раз. Чётко. Ясно.
Что это было? Случайный спазм? Или… Или это был поступок? Первый осознанный, волевой акт за долгие два года?
Внутри что-то оборвалось и схлопнулось, а потом родилось заново – крошечное, хрупкое, пугливое. И тут же, следом, накатил страх: а что, если это снова обман?
Итан замер, его глаза, тёмные и живые, расширились от изумления.
– Правда? – выдохнул он, и в его голосе прозвучал трепет. – Ты… ты сейчас не просто так? Если это «да»… если ты действительно меня понял… моргни ещё раз. Пожалуйста.
Страх и надежда, сплетясь в один тугой, колючий комок, застряли в горле. Годы молчания давили на него, как толща воды. Но воля, та самая, глубокая, испепеляющая воля, оказалась сильнее.
Мартин снова моргнул. На этот раз чуть быстрее, чуть увереннее.
– Ура! – Итан прошептал, не сдерживая себя, и его лицо озарила счастливая, облегчённая улыбка. – Получилось! Ну, что, Мартин Джеймонд? – произнёс он уже громче, с почтительным оттенком в голосе. – Готов к своему самому желанному в жизни разговору?
Он помолчал, давая Мартину прийти в себя. Его взгляд скользнул по стенам, по многочисленным, давящим полотнам. – Знаешь, а эти картины… на меня они не смотрят. А на тебя – да. Интересно, почему? – Он сказал это тихо, почти про себя, но в его словах слышалась не детская любознательность, а тёмная прозорливость.
– Слушай, а они всегда такие? – Итан кивнул в сторону двери, куда только что вышли, нет, сбежали его родители. – Мои, например, развелись. Кажется, года три назад. Я уже и не помню толком. Мама сейчас в другом городе, «устраивает жизнь». Пишет иногда. Смайлики ставит. А папа… – Итан усмехнулся, коротко и сухо. – Он главный бухгалтер здесь, в этой клинике. Нашёл тут для меня идеальное решение. Я на домашнем обучении, но дома не живу. Отец договорился с Хингстоном, и теперь я официально числюсь пациентом, а на деле просто живу тут. На полном пансионе. Для вида, для галочки, он меня навещает. Каждое воскресенье. Ровно на семь минут. Засекал. Как по таймеру. Принесёт сок, спросит про уроки, которые я тут не делаю, и – бум – его уже нет. С твоими, я смотрю, тоже не сахар. Пришли, отыграли свою роль, слились. Интересно, кому из нас в этом плане не повезло больше? Мне с моим «таймером» или тебе с их… вечным, тягучим спектаклем?