Рóилман Де Кóшвэл – МОНОЛОГ (страница 5)

«Он не утешает. Он не говорит, что всё наладится. Он сравнивает. Ищет брата по несчастью. Находит общее в нашем, таком разном, аде. Это… честно. Чёрт возьми, это так честно, что аж больно! И в этой боли есть какое-то странное, непривычное облегчение. Но где грань между братством и взаимным отражением нашего уродства?»

В палате № 206, под безразличными, всевидящими взорами картин гениального и безумного доктора, в этом склепе, украшенном чужими кошмарами, случилось маленькое, почти невидимое, но тихое чудо, сильнее любой, самой виртуозной хирургической операции. Какой-то мальчишка, сам оказавшийся заложником в этом лабиринте из боли и одиночества, подарил Мартину то, что не смогли и не захотели дать ни родные родители, ни лучшие, самые именитые врачи мира, ни все несметные деньги Джеймондов – простую, человеческую возможность быть услышанным. Быть понятым. Быть не объектом, а собеседником.

В ледяную, безвоздушную пустоту существования Мартина, сквозь многометровую толщу отчаяния, звенящей тишины и немой ярости, прорвался, пробил себе дорогу робкий, дрожащий, но – живой. Первый луч надежды. Он был тонок, как паутинка, и так же уязвим. Но он был. И этого пока что было достаточно.

Пока больной дышит

Тишина в палате № 206 изменила свою плотность. Раньше она была густой, безвоздушной и мёртвой, как вата, в которой медленно задыхались немые крики души Мартина. Теперь в ней висела незримая паутина, сотканная из взглядов и едва уловимых изменений в ритме дыхания. Её нитями была та особая энергия, что возникает между двумя существами, нашедшими друг друга в аду. По этим нитям, как по телеграфным проводам, пульсировали сигналы – точки и тире целого мира, зашифрованного в морганиях. Это был их собственный, тайный космос, возникший в склепе, украшенном чужими кошмарами.

Итан, этот чернокожий паренёк с коротко стриженными волосами и тёмными, слишком живыми глазами, всего за два дня стал виртуозом этого немого языка. Он интуитивно понимал не только буквальные ответы, но и их оттенки – яростное «да», сомневающееся «нет», усталое «не знаю». Эти нюансы выражались долгим, медленным смыканием век. Он был словно переводчик, улавливающий малейшие колебания в неподвижной пустыне сознания Мартина.

– Сегодня эти картины… – Итан, сидя на своей койке, скрестив ноги по-турецки, неуклюже-юношеским жестом указал на полотно в углу. Там мазки масла складывались в сизое, расплывчатое лицо, запертое за стёклами воображаемого аквариума. – Та, с синим лицом… она смотрит на тебя иначе. Не так, как вчера. Не с вызовом. С ожиданием. Словно ждёт чего-то. Чувствуешь?

Одно моргание. Да. Чётко, почти резко. Мартин не просто соглашался – он подтверждал это с той самой ясностью, которую Итан научился в нём различать: ясностью обречённого оракула, видящего все грани надвигающейся беды.

– Ждёт, когда ты её поймёшь? Или когда ты ей ответишь? – Итан нахмурил брови, его взгляд скользнул по неподвижному лицу Мартина, вылавливая малейшую тень в тех серых, глубоких глазах, похожих на океанский туман.

Два моргания. Нет. Затем – пауза, густая от внутренней работы. Мартин вёл её в одиночку, мысленно перебирая варианты, будто бесконечную ленту. Потом – одно моргание. Да.

– То есть и то, и другое? – Итан усмехнулся, и его смуглое, выразительное лицо озарилось вспышкой понимания. – Да, конечно. Глупый вопрос. Здесь всё двойное. Замкнутое. Как… как этот чёртов хлеб с солью.

Он говорил о еде, которую ему с бухгалтерской пунктуальностью передавали из «дома». Отец, верный своему семиминутному воскресному ритуалу, вчера принёс очередной пакет. Внутри – всегда одно и то же: бутылка яблочного сока без мякоти и огромная краюха чёрного хлеба. Её поверхность была неестественно густо, до оскомины, усыпана крупной солью – словно кто-то высыпал полную солонку, пытаясь скрыть вкус пустоты или маскируя собственное равнодушие.

– Он где-то вычитал, что соль полезна при… – Итан взмахнул рукой, отгоняя диагноз. – Неважно. При чём-то там, что у меня есть. Думает, это панацея. Говорил ему сто раз – я не могу это есть, горло дерёт, будто наждаком. А он… он просто не слышит. Отец видит статью в глянцевом журнале, а не меня. Точно так же, как Хингстон разглядывает на МРТ интересную аномалию, а не человека. Только инструменты разные: у одного – калькулятор, у другого – скальпель. А суть одна.

Итан отломил кусок от лежавшей на тумбочке краюхи, покрутил в пальцах. Кристаллы соли блестели под безжалостным светом люминесцентных ламп, словно россыпь мелких бездушных алмазов на тёмной коже. С отвращением отшвырнул хлеб обратно.

– Ладно, не буду. Сегодня и так… не очень. С утра.

Мартин заметил неладное ещё на рассвете, когда первый бледный свет начал вырисовывать контуры решётки на окне. Обычно Итан был неугомонным вихрем в этом застывшем царстве – вскакивал с койки, словно ошпаренный, шлёпал босыми ногами по холодному линолеуму, бесцеремонно комментировал свои сны или новые оттенки безумия на полотнах Хингстона. Его присутствие было громким, почти навязчивым, и Мартин, к своему удивлению, не просто терпел его – он того и ждал. Ждал этого вторжения в свою беззвучную вечность.

Сегодня всё было иначе. Итан лежал на своей койке, отвернувшись к стене, к полотну с кровавым закатом. Его плечи, обычно расправленные, напряжённо ссутулились, словно втягивая голову. Дыхание, обычно ровное и глубокое, стало мелким и прерывистым – точно у птицы с подбитым крылом.

– Ничего страшного, – пробормотал Итан, будто улавливая немую тревогу Мартина. – Просто голова. Раскалывается. И тут… – он ткнул себя в грудь, – будто мотор забарахлил. Стучит, замирает, снова стучит… Словно рвётся наружу, чтобы убежать отсюда раньше меня.

Попытка пошутить вышла плоской, горькой, отдавала фальшью. Мартин почувствовал не фантомный, а самый что ни на есть реальный укол интуиции под ложечкой. Что-то было не так. Фундаментально, опасно, смертельно не так. Тот самый животный инстинкт, что когда-то заставлял его просыпаться с онемевшими конечностями, – предчувствие надвигающейся катастрофы.

– Слушай… – С огромным усилием Итан перевернулся на спину. Мартин увидел его лицо. Исчез тёплый, насыщенный тон кожи, сменившись землистым, сероватым оттенком. На лбу и над губами выступила испарина. Но глаза… они пылали. Горели лихорадочным, неестественным блеском. В них читалось не страх, а исступлённое, почти экстатическое понимание. – А ведь мы с тобой так и не решили наш главный спор. Кому из нас не повезло больше в этой лотерее? Мне с моим «заботливым отцом», для которого я – строка расходов? Или тебе с твоими… восковыми куклами, разыгрывающими пьесу абсурда в золотой рамке?

– Знаешь, что я передумал за эту ночь? – выдохнул он. Голос стал тише, но приобрёл странную, зловещую ясность. – Мне кажется, мы оба выиграли. Выиграли джекпот. Потому что нашли друг друга в этой помойке. Иначе я бы уже давно или повесился на простыне от одиночества, или съел всю эту дурацкую соль разом, чтобы просто что-то почувствовать. А ты… ты бы так и остался немой монологом, великим и ужасным. А теперь… теперь у тебя есть голос. Пусть и в моей голове. И у меня… у меня есть кто-то, кто слушает. По-настоящему.

Одно моргание. Да. Отчаянный, яростный, немой сигнал SOS – единственное, что он мог сделать, чтобы удержать его в этом мире, на этой койке, где впервые за долгие годы появился смысл.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.