Quinn Flux – Сайлент Крик (страница 5)

— Просто будь. Осторожна.

Вера кивнула, доела, встала, обняла Хелен коротко и крепко. Мука, мыло и что-то ещё — почти ацетон и мята, но не совсем. Почти.

Вышла из кухни, не обернувшись. Если бы обернулась — не уехала бы.

Старый седан, двести тысяч пробега, продавленное сиденье, зеркало заднего вида на одном шурупе. Поправила, посмотрела в отражение: своё лицо, свои глаза.

Завела двигатель. Портленд остался позади — серый, дождливый, знакомый. Имплант за ухом гудел ровно.

Включила диктофон. Тринадцать файлов. Тринадцать голосов.

Первый, мужской, хриплый: «Я помню красный плащ. Маленький. Детский. Она стоит у воды и держит…» Пауза. Щелчок.

Второй, женский, быстрый: «Кораблик. Бумажный. Мокрый. Тянусь, но вода сильная. Река тянет вниз. Под мост».

Третий. Четвёртый. Пятый.

Паттерн. Структура. Повтор. Красный плащ, кораблик, песня, мост, холод. Одинаковые до температуры воды на пальцах.

Седьмой голос, женский, с придыханием: «Она стоит на берегу. Не двигается. Смотрит на меня. Улыбается. И держит. Держит. Держит…»

Запись оборвалась на вдохе, не перешедшем в выдох. Перемотка. Снова: «Держит. Держит. Держит…» Тишина.

Пальцы на руле сжались. Слово «держит» застряло в горле. Дыхание стало ровнее, глубже — как перед сном, как перед провалом туда, где нет мыслей и имени, только тепло и чужая рука на макушке.

Не понимала почему. Не остановилась.

Шоссе, лес по обе стороны, белёсые берёзы, морось, скрип стеклоочистителей. Восьмой, девятый, десятый, одиннадцатый, двенадцатый.

Тринадцатый. Мужской, старый, с трещиной: «Она не смотрит на меня. Смотрит в воду. Я стою рядом. Хочу сказать имя. Не могу. Не могу. Не могу».

Пауза.

«Ацетон и мята».

Щелчок. Конец.

Выключила диктофон, положила на пассажирское сиденье. Дорога, лес, серое небо лежит на верхушках деревьев крышкой.

На сто тридцать седьмой миле глянула в зеркало заднего вида — привычка, механика тела.

Заднее сиденье. Пустое. Сумка, куртка, блокнот.

И что-то на краю отражения, на границе слепой зоны. Складка ткани? Блик? Ничего?

Моргнула. Пусто. Сумка, куртка, блокнот.

Усталость. Сто тридцать семь миль. Тридцать часов без сна. Апофения: мозг видит паттерны там, где их нет.

Отвернулась к дороге. Имплант гудел. Ехала дальше, не обернувшись.

Если бы обернулась — увидела бы на запотевшем стекле изнутри, на заднем сиденье, отпечаток. Четыре пальца, пятый короче. Ребёнок, не доросший до собственного тела. Отпечаток таял медленно, как дыхание на стекле, как сказанное и забытое слово. Исчез.

Вера ехала. Не знала.

Глава 5. Тихий омут

Паб пах кислым пивом и мокрым деревом — не смолистым банным теплом, а старой губкой, двадцать лет впитывавшей пиво, пот и страх, и не отдававшей ничего обратно.

Дверь скрипнула слишком громко. Вера замерла, ожидая, что кто-то обернётся, скажет «тише», посмотрит с ужасом на рот.

Никто не обернулся.

Шестеро за столами. Пили, не разговаривали, не смотрели друг на друга и на неё. Каждый — в свою точку, где ничего нет.

Пол липкий, каждый шаг — тихий чавк. Табурет холодный, влажный.

За стойкой мужчина пятидесяти с лишним лет. Грязная серая рубашка с пятном, выцветший бейдж: ТОМ БЕЙКЕР. Протирал кружку серой тряпкой круговыми движениями. Шкряб. Шкряб. Шкряб. Не поднял глаз, не поздоровался.

— Воду.

Налил из-под крана, поставил стакан, продолжил протирать.

Вода холодная, с привкусом железа — старые трубы, память металла.

— Я из клиники. Нейробиолог. Меня вызвали по поводу тринадцати пациентов.

Шкряб.

— Одинаковые воспоминания. Красный плащ. Кораблик. Песня без слов. Вы видели их здесь?

Шкряб.

Вера наклонилась, понизила голос до уровня, на котором говорила Марта в мотеле.

— Том. Мне нужна помощь. Город молчит. Телефоны не работают. Люди смотрят на меня так, будто я…

Кружка треснула. Тихо, сухо. Тонкая ровная трещина от края до дна, как шрам. Том смотрел на неё, не на Веру. Три секунды. Пять. Семь.

Поставил кружку трещиной от себя — как раненое животное, чтобы не видеть.

— Уходите. Голос хриплый, сухой, как смятая и разглаженная бумага.

— Что?

— Уходите. Пока река не запомнила ваш голос.

— Что значит «запомнила»?

Новая кружка. Шкряб. Десять секунд. Двадцать.

Старик заговорил. Не вскрик — слово, которое держали во рту часами, днями, годами, пока оно не разбухло и не стало больше горла.

— Элли.

Имя, произнесённое вслух в месте, где не говорят.

Шестеро за столами замерли. Кто-то опустил голову, кто-то вцепился в край стола, у одного напряглись плечи — рефлекс тела, ожидающего второго выстрела.

Том побледнел мгновенно, как при выключенном свете. Кружка выпала, покатилась, остановилась. Он бросился через стойку, через табурет, через лужу пива, схватил старика за плечи, прижал ладонь ко рту так, что кожа вмялась.

— Заткнись. Шёпот страшнее крика. Не злоба — мольба. — Заткнись, ради бога.

Старик смотрел мокрыми глазами — не от слёз, а от того, что прорвалось после двадцати лет заточения. Том держал десять секунд, двадцать, тридцать. Старик не сопротивлялся.

Отпустил медленно. Старик сел, сделал глоток, как будто ничего не было, как будто тишина не треснула.

Том тяжело дышал. Посмотрел на Веру впервые прямо.

— Задняя дверь. Сейчас.

Через зал, мимо шести спин, шести кружек, шести тишин, которые были ожиданием. Вытолкнул наружу, вышел сам, прислонился спиной к двери, как будто удерживал давление с той стороны.

Двор. Мусорный бак, лужа, забор. За ним река — гул низкий, ровный, ближе, чем должен быть. Под ногами, под досками, под землёй.

Том говорил быстро, шёпотом, глядя на реку и собственные руки.

— Река записывает всё, что произнесено вслух. Каждое имя, каждое слово. Потом использует. Скажете имя — река найдёт того, кого назвали. Заберёт часть памяти. У него и у вас.