Quinn Flux – Сайлент Крик (страница 4)

Доктора Фенна звали терапевтом. Кабинет на шестом этаже, окно во двор, фикус в углу. Вера ходила раз в две недели не потому, что это помогало, а потому что Хелен просила. Соглашаться было проще, чем объяснять отказ.

— Вы снова пытались.

Не вопрос. Доктор Фенн смотрел поверх круглых очков, делавших глаза больше, чем они были.

— Да.

— И?

— Стена.

Он записал что-то в блокнот. Вера знала текст наизусть: устойчивая амнезия на визуальный образ матери, эмоциональная реакция — раздражение, прогресса нет.

— Вера. Мозг не стирает лицо матери без причины.

Она перевела взгляд на фикус, на пыльный лист, на свет, легший на керамику горшка.

— Может, причина — я. Сама стёрла. Может, это был выбор.

Фенн молчал. Три секунды. Пять. Вера считала.

— Вам было семь лет.

— В семь лет дети выбирают.

— Что?

Она не ответила. Встала, взяла сумку, глянула на часы: следующий пациент через десять минут.

— До свидания, доктор Фенн.

— Вера.

Остановилась в дверях, не оборачиваясь.

— Если вы когда-нибудь вспомните — не приходите ко мне. Идите домой. Сядьте. Не включайте свет. Сидите столько, сколько нужно.

Дверь закрылась. Фикус остался.

Письмо пришло в четверг. Бумажный конверт с логотипом клиники «Святого Иуды», округ Тилламук. Вера вскрыла его на кухне стоя; Хелен была на работе, в квартире пахло вчерашним луком.

Отчёт. Три страницы мелкого шрифта. Тринадцать пациентов, две недели наблюдения, одинаковые воспоминания: красный плащ, бумажный кораблик, песня без слов, мост, холод воды.

Читала профессионально, отстранённо, как чужую статью на конференции. Тринадцать случаев — не эпидемия, а аномалия. Аномалия — не болезнь, а вопрос.

Перевернула третью страницу и остановилась.

Строка в конце второго абзаца, примечание, курсив: «Все пациенты упоминают женщину в лаборатории. Запах: ацетон и мята».

Перечитала трижды. Пальцы на бумаге побелели — кровь ушла из кончиков.

Ацетон и мята. Знакомый не из отчёта, не из клиники. Из кухни в Портленде. Из коридора. Из ночи, когда мать сидела за столом и писала, а шестилетняя Вера стояла в дверях, слушая скрип пера.

Не помнила лица. Не помнила голоса целиком. Не помнила имени. Помнила один запах. И тринадцать незнакомцев в округе Тилламук помнили его тоже.

Положила отчёт на стол, разгладила уголок. Смотрела, как смотрят на рану, которую нельзя трогать, но необходимо увидеть.

Набрала номер клиники. Пять гудков. Никто не взял. Положила трубку, села, прочитала все три страницы снова. До последнего курсива.

Хелен вернулась в семь. Ключ в замке, сумка на пол, скрип половицы в коридоре — третья от двери, та самая, которую обещали починить три года.

Вера сидела за кухонным столом. Отчёт перед ней, рядом пустая кружка «НЕ ТРОГАЙ ЭТО».

Хелен вошла, посмотрела на Веру, на отчёт, на кружку. Сняла пальто, повесила аккуратно, рукав к рукаву.

— Ты не ела.

— Не хотела.

— Вера.

— Мам.

Хелен остановилась. «Мам» звучало редко, только для того, что нельзя сказать иначе.

— Сядь.

Хелен села. Смотрела на обложку отчёта, на логотип, на название округа.

— Я еду.

Молчание. Семь секунд. Восемь. Девять.

— Нет.

— Мам.

— Нет.

— Тринадцать пациентов. Одинаковые воспоминания. Это не психоз, не совпадение. Передача. И у меня единственной есть оборудование, чтобы…

— Нет.

Хелен встала, подошла к хлебнице, достала хлеб, положила на доску. Нож входил в мякиш глубже, чем нужно для ломтика. Руки не дрожали, лицо не менялось.

— Грейс просила, — сказала она, не оборачиваясь. Нож в хлебе. — Если Вера когда-нибудь спросит о Сайлент-Крике — не пускай.

Вера замерла.

— Что?

Ломтик. Ещё ломтик.

— Грейс просила. Перед тем, как уехать. Перед тем, как… — Нож остановился. Хелен положила его, посмотрела на муку на пальцах, на трещину ногтя. — Она сказала: если спросит — не пускай. Я обещала.

— Это было двадцать лет назад.

— Обещание не имеет срока.

— Я не спрашиваю. Я еду.

Хелен обернулась. Серые глаза, усталые — не злые, не испуганные. Усталость человека, который двадцать лет держит тяжесть и не может положить.

— Ты не понимаешь.

— Объясни.

Десять секунд. Двадцать. Тридцать. Объяснения не последовало. Хелен положила хлеб на тарелку, поставила перед Верой.

— Поешь.

— Мам.

— Поешь, Вера.

Хлеб тёплый, свежий. Вера жевала, не чувствуя вкуса. Хелен смотрела не на лицо, а на запястья — чистые, без отметин.

— Будь осторожна. Так тихо, что едва слышно.