Пётр Паламарчук – Золотой Оклад или Живые Души. Книга чудес (страница 23)

Между тем в мае того же 1611 года казанский протоиерей принес под Москву начальникам ополчения Трубецкому и Заруцкому список с явленной в его городе чудотворной иконы. Принимать ее, повествует свидетель, «и попы все и служилые люди поидоша пеши; той же Заруцкой с казаками встретил на конях; на утрие по приходе Пречистыя Богородицы поидоша вси под Новой монастырь. В то же время прииде понизовая сила под Москву, монастырь взяша, инокинь выведоша в таборы и монастырь разориша» — то есть монахинь забрали в лагерь под охрану войска, а обитель оставили пустой, непригодной для засады поляков.

Образ был, по тому же сказанию, под Москвою в лагере до зимы; а потом его отпустили назад, и сопровождающий протопоп довез до Ярославля.

Здесь икону встретили выздоровевшвший князь Пожарский и Козьма Минич Сухорукий со всею ратью. Узнавши, что с помощью ее взят был у «литовских людей» Новодевичий монастырь, они оставили ее в городе, а в Казань, украсив, отправили уже список со списка. «Ратные же люди начаша держати к образу Пречистыя Богородицы велию веру, и многие чудеса от того образа быша».

Собрав второе ополчение, Минин с Пожарским вновь осадили поляков в Москве. Накануне решающего приступа, 22 октября 1612 года воеводы заповедали войску трехдневный пост и молитву о победе. А в ночь перед боем находившемуся в плену в Кремле греческому епископу Арсению Элассонскому было чудесное видение…

Здесь судьба Пожарского сворачивает в сторону от столбовой дороги нашего повествования; но сама по себе она несомненно служит одною из его путеводных вех. А потому, оставив явление до новой казанской главы скажем вкратце об остальных днях полководца. Были они на удивление неславны и даже неказисты, ежели сравнить их со всероссийской известностью того, кто на протяжении долгого времени воплощал собою верховную власть в стране и подписывался «у ратных и земских дел по избранию всех чинов людей Московского государства» — хотя и прибавлял при том, что «меня ныне к этому делу приневолили бояре и вся земля».

В день коронования Михаила Феодоровича он был пожалован в бояре. Пять лет спустя выступал против того же королевича Владислава который послал на Москву войско под управлением гетмана Малороссии Сагайдачного. Тогда, не лишним будет сказать, единоверный гетман подступил к Москве накануне праздника Покрова и стоял уже у самых Арбатских ворот. Но, как передают современники, заслышавши праздничный колокольный звон в Кремле, до которого было действительно рукою подать, устыдился лить братскую кровь и без видимой глазу причины отступил назад; в память этого чуда царь Михаил, основатель династии Романовых, заложил в семейной вотчине селе Рубцове храм Покрова, стоящий доселе.

Впоследствии князь Димитрий бывал воеводою Новгородским и Переяслав-Рязанским, заведовал работным и судным приказами; на обоих свадьбах царя был вторым дружкою со стороны жениха и даже в местнических спорах пересиливал Волконского с Пушкиным, которые ради удовлетворения его чести были засажены в тюрьму. Но тем не менее он не только не посягал на высшую власть, которой несомненно был облечен и по преимуществу происхождения перед Романовыми достоин, а даже не заявлял на то никаких притязаний.

В своей подмосковной вотчине Медведкове он воздвиг деревянную церковь Покрова, смененную уже на старости лет каменной, — в ней и поныне правится служба, хотя село снесено, а имение впоследствии принадлежало любимцу царевны Софьи Василию Голицину. В приходской же Введенской церкви на Лубянке поместил ратный Казанский образ — покуда не был сооружен особый на Красной площади собор того же имени. Здесь, во Введеньи, в 1635 году отпели его первую жену Прасковью, на память которой освятили придел Параскевы Пятницы три года спустя. По сведениям современников, на старости лет князь был одержим «черным недугом», который историк Костомаров переводит как «меланхолия»,

В том же храме, близ коего он был изранен, более четверти века спустя, в 1642-м прощались в присутствии царя и с самим князем; а погребли его, как обнаружил историк и тоже князь Уваров в прошлом столетии, в Спасо-Евфимиевском монастыре города Суздаля. Род Пожарских прекратился на внуке Димитрия Михайловича Юрии Ивановиче в конце семнадцатого века (тут читается явственная перекличка с его соратником по Смутному времени купцом Сухоруким Миничем, умершим в 1616-м в звании думного дворянина, чей единственный сын Нефед скончался в бездетстве шестнадцать лет спустя).

В храме Введения до октябрьского переворота хранилось целых четыре древних списка Казанского образа, а также шитое дочерью князя Димитрия изображение Спасителя на убрусе с тропарем, кондаком и припадающими митрополитами московскими Петром и Алексеем; в трапезной погребены были его внук Алексей Димитриевич Голицын и сын Николай, а также свояк Василий Хованский. Напротив, на месте двора Пожарских, до начала столетия занятом Третьей мужской гимназией, до пришествия коммуняк высился столп с образом Знамения Богоматери, около которого остановился огонь в знаменитый «Троицкий» пожар 1737 года (допрежь того усадьба принадлежала главнокомандующему Москвы Ростопчину, тоже отпетому во Введенской церкви; сюда привезли с Бородина раненого Багратиона, и тут же народ растерзал предателя-масона Верещагина, с братской любовью описанного Толстым; ныне это приемная госбезопасности).

Разрушили храм в 1924 году, ибо он застил вход в иностранное министерство совдепов; на его месте нынче стоянка машин, а прямо позади ловкий скульптор Кац воздвиг черное идолище Воровского, которое по растопыренным ногам осгрословцы едко, но точно нарекли «Тетя Настя, я усрался»…

Последнюю получудесную историю про нынешние отголоски судьбы князя поведала Надежда Ивановна Якушева, московская старожилка и просвещенная любительница старины. С конца 1920-х в той суздальской обители, где лежали его останки, находился научно-исследовательский тюремно-биологический институт. И вот однажды рабочие, незадолго перед тем разломавшие ради какой-то сиюминутной нужды монастырскую стену, вместо восстановления залатали дыру надгробной плитою Пожарского. Возмутившись чужим несчастьем, заключенные ученые настояли перед начальством лагеря на возвращении ее по назначению — но, поскольку точное место уже позабылось, доска легла «на глазок».

19

…Спасо-Кукоцкий монастырь образовался, как ясно по имени, из обители Преображения на речке Куксе. Теперь из двух его некогда знатных храмов главный открывался вообще лишь по большим праздникам, потихоньку приходя в ветхоту, — но, благодарение Богу, неуемные реставраторы сюда не поспели, так что предназначенные выдерживать северные холода роспись и иконопись в отсутствие рукосуйных забот только затвердевали на морозе и в скороспело нагороженных парниковых условиях не погибли.

В теплом же трапезном храме, поставленном по соседству, службу правил наш общий приятель — почему и выпрошен был сей дальний приход у распределительного ведомства. Отец батюшки, как у немалого числа прочих нас, смертных, состоял советскою шишкой и даже проживал на улице Горького, обретшей нынче исконное наименование Тверская. Получив хорошую закалку с издетства, он даже на нас, знакомых не менее дюжины лет, поглядывал исподлобья — чего-то они слишком того… Но простим ближнему — напасть эта слишком известна.

Куда более показательным был его единственный прислужник — диакон, теперь уже ставший самостоятельным батюшкой. По рождению Борис Ротман —то есть «красный человек» на немецком и идиш — тоже принадлежал к правившему недолгий бал на Руси в двадцатые годы неродному сословию. Сам же он, отвергшись под влиянием изучаемой в обычной школе российской словесности от заблуждений отцов, сделался сперва водителем экскурсий в заповеднике Коломенское. Потихоньку подходя все ближе к живой вере, однажды получил страшное вразумление — и поскольку эта история уже чересчур распространена среди ближних, передача ее не станет открытием тайны. В течение одной недели Боря сподобился увидать две смерти. Первой умерла родная тетка, которая беспрестанно до самой кончины хватала руками стоявших рядом и кричала что было мочи: «Ненавижу! Я сдохну, а вам еще жить». Второй была примерно ее же возраста монахиня, отошедшая в небесные обители, благословляя и прославляя Христа за все.

Так вот, приблиэясь уже к самой черте православия, он был направлен доброхотами к последнему живому насельнику древней Оптиной пустыни — бывшему ее канонарху, то есть голове хора, отцу Амвросию в поселок Балабаново близ подмосковного Боровска. Столетний — без преувеличения — старец подробно выслушал молодого обращенца, а потом крестил, сказавши при том: «Придется тебе бросить все эти ветхозаветные штучки… да и имя ненашенское…» И нарек его совершенно по-православному — Моисей.

С отцом Алексием, хотя и счетшим нас в сердцах мало откуда что присланными, мы беседовали перед вечерней службой о тонкостях чина приведения в разум истины различного рода еретиков, а также отчитывания одержимых. Тем часом могучий Моисей, избавленный от старозаконного кривобожия, варил в огромадном ведре дюжину картофелин, приправив их для пущей съедобности рыжей рябиной и тройкой несоветуемых к потреблению учеными знатоками свинушек, именуемых в обиходе «дуньками». И при всей явной неуклюжести мужеского обихода было зримо воочию, что им удалось толком наладить приходскую жизнь: батюшка из неофитского рвения служил всенощную неопустительно часов по шесть, так что она незаметно перетекала в раннюю литургию; народу терпеть эти канонические старовведения собиралось, конечно, негусто — зато слава пошла по округе изрядная, так что на требах — крещениях, венчаниях, отпеваниях, молебнах и заказных акафистах «Казанской матушке» — на удивление заплывшим обиходом прочим местным попам ярый ревнитель стал находить и люда, и добра куда более прочих соседей.