Пётр Паламарчук – Золотой Оклад или Живые Души. Книга чудес (страница 20)
Тело святителя Ермогена погребено было в Чудовом монастыре; а при Патриархе Никоне в 1654 году его перенесли в Успенский собор Кремля. Спустя триста лет после подвига, 12 мая 1913 г. тщанием будущего новомученика — государя Николая II Патриарх был причтен к лику святых. Икона нового святого вместе с изображением Чудова монастыря, в подклете Михайло-Архангельского собора которого была освящена особая церковь его, как тогда говаривали, «во имя», выполненная кистью Васнецова, широко разошлась по Руси и другим странам окрест. А почитание установилось повсеместно и сразу, в прямой укор полуверующим членам тогдашнего Синода. Например, недавно появился в печати отрывок из писем очевидца первой годовщины прославления, пришедшего в подземный храм, когда одновременно и в Успенском соборе шла служба. В течение ее дважды благостил Иван Великий — единая колокольня для трех главных кремлевских храмов, вспоминал он; а при третьем звоне вся соборная площадь была освещена бенгальским огнем. «У Чудова все не умолкало и до самого Архангельского раздавалось громкое, многоголосное «Христос воскресе из мертвых»,— говорится в них далее — А в Успенском народное пение врывалось по временам с площади внутрь, когда открывали двери».
Мощи новопрославленного мученика были помещены у западной стены Успенского собора в исполненной царским мастером Сверчковым в 1624 году для Ризы Господней чеканной сени и заключены в серебряной раке. Их заплавили в воск и мастику, а посреди лба было сделано отверстие, окруженное золотою каймой. Они и поныне хранятся там; и в 1992-м впервые после более чем полувекового молчания четырнадцатый Патриарх Московский Алексий II отслужил над ними молебен в день памяти своего предшественника (о некотором приключении, случившемся в сей промежуток, я расскажу несколько попозднее).
Дух великого Патриарха не раз еще возникнет в нашем повествовании, так что нет смысла предварять его новые появления. Приведу только отзыв недруга — ибо, признаться, питаю пристрастие к доказательствам «от противного», ведь они свидетельствуют куда нагляднее, нежели чем восхваления родных и друзей. Это весьма выразительный кусок русского хронографа, именуемого «Иным сказанием», который тут лишь чуть-чуть ради лучшего уразумения подправлен на пошиб современного языка:
«В первое лето Василия царя возведен бысть на престол патриаршеский великой церкви Гермоген, иже бысть казанский митрополит. Бысть же словесен муж и хитроречив, но не сладкогласен, о божественных же словесех всегда упражняшеся и вся книги Ветхаго Завета и Новыя Благодати и уставы церковныя и правила законныя до конца извыче. А нравом груб й бывающим в запрещениях косен к разрешению, к злым же и благим не быстро распроэрителен, но ко льстивым паче и лукавым прилежал и слуховерствователен бысть. О нем некто рек: обо всем земнородном ум человеческий погрешителен и совращается злыми от доброго нрава; вот и сей муж прельщен был от людей змиеобразных, которые сшивали лесть, сплетая ее кознями, и доброе о царе Василии помышление обратили мятежным своим зловерством в ненависть словами лестными. Патриарх же имел к ним всем веру и потому всегда беседовал с царем Василием не благолепно, а строптиво, поскольку внутри себя имел принесенный наушниками огнь ненависти и коварство супостатов, но так, как следовало, не совещался отчелюбиво с государем. А мятежники, улучив свой час, сперва низвергли царский венец, а потом и святительскую красоту обесчестили поруганием. Когда же после царя Василия попала Москва в руки противника,тогда Патриарх пожелал выказать себя перед народом необоримым пастырем, но уже время и час были упущены, подобно как поздно плохо стоящему желать постоянства или миндалю во время зимы процвесть. Тогда он был виден как противник клятвопреступников и обличитель христианоборцев, но они немилостивыми руками своими взяли его и, словно птицу в клетке, уморили голодом; так в заключении он и скончался».
А уже после врага стоит чего-то и слово соратников, пусть весьма краткое —ибо еще современники назвали Гермогена «непоколебимым столпом», удерживающим на себе своды «великой палаты» — России.
16
Разумеется, по справедливости чередований после барственно-роскошного Троицкого-Кайнарджи следующим шел храм на дальнем северо-западном рубеже губернии, верстах эдак в тридцати аж за Клином — и, как честно признался его настоятель отец Владимир Скворцов, эта каменная постройки 1831 года Преображенская церковь слыла самым нищим приходом во всей епархии. Даже грибы, и те там не росли.
Уже по дороге туда нас поджидали корявые злоключения. То было как раз сей подлой порою, когда в полуопустошенную предшествующим временщиком страну вонзил свои налитые глазки в очках-лупах недоброй памяти чекист Андропов и, не умея иначе управить, затеял повальные обыски по улицам, в кино и даже банях с проверкою документов и выяснением, почему люди работу прогуливают (догадаться, что в том виновата сама служба, ему оказалось не под силу).
Слухи о подобных облавах едва лишь начали сквозить, и мне, только защитившему диссертацию в институте государства и права Академии наук, все ни за что не хотелось верить в их истинность, ибо сие было уж излишне вопиющим нарушением даже тех хилых законов, какие тогда худо-бедно пока продолжали действовать. Причем грозило оно в случае сбыточности скоро сделаться необратимым.
В бесплодных спорах со своими двумя спутницами про то, что передаваемые россказни есть голые слухи и ни одна из них не видала описываемого с чужих слов воочию, прошли оба часа неспешного проползания электрички до районного центра, так что не удалось даже толком подразобрать бумаги, касающиеся продолжения Казанской истории. А выехали мы из дому в пятницу днем с тем, чтобы переночевать в исполкомовском приюте для гостей и заутра рано двинуться автобусом на Высоковск, где следовало слезть у какой-то еле заметной развилки и еще пешеходить версты две раскисшим проселком до Селинского села.
Так вот, не успели мы получить квиток с печатью на проживание, взять ключи и вступить вовнутрь казенной пятиэтажки, как местная радиотрансляция гаркнула навстречу во всю мочь: «Прямая передача из двух самых лодырских точек города. Поголовная проверка бездельников посредством милиции и добровольных помощников — народных дружин». Местами же, наиболее обихоженными сачками, оказались — кто б мог подумать?— пивной ларек и книжный магазин. Впрочем, нечему особо дивиться: ведь долгие годы по обычному для власти советов свойству оборотничества крестьяне постоянно должны были наведываться в большие города на поиски произведенных ими самими съестных припасов, а горожане соответственно когда только могли шастали по деревням за выпущенными в столицах книжками, — и все чувствовали себя как бы при деле. Касательно же пития и вовсе грех не пройтись — вся Москва и Подмосковье уже ведали, что то ли немцы, то ли чехи не так давно, как раз перед очередными гонениями, обустроили тут линию своего производства, и темноватое «Клинское» вплоть до Горбачева поветрия славилось как лучшее среди всех прочих пив.
Таким образом, спор о правопорядке был разрешен окончательно внешними силами и не в мою пользу. Начальство вновь решило перетянуть болты, а замордованный русский человек, врасплох застигнутый постовыми при дяде с микрофоном, зачем-то с готовностью выдавал свое подлинное имя и место-должность с адресом, сам подставляя шею под ножик нового дурацкого почина, — слушать подобный лепет было не только противно, но обидно и стыдно.
...Тем не менее, начхав по отечественной привычке на все опасы, мы уже с вечера и пенного попробовали, и книг накупили; утром же, снабдившись семечками, чтобы ощутить близкое единство с окружающею природой, двинули к месту назначения, кляня про себя блатную бригаду, которой сообразительный Чохов выдал теплый богатый собор посреди старого города.
Селинский батюшка представлял собою образец хозяина, доподлинного рукодельного мужика духовного звания, потому что при всей видимой бедности и враждебном отношении со стороны упертых совхозных сил — первое же появление кого-то помимо старичья на службе неминуемо влекло за собою проработку в правлении — сумел удержать приход и не сдать храм под овощное хранилище. Жил он буднями на Москве, сюда приезжая к субботней всенощной и воскресной обедне да еще по двунадесятым праздникам и на Светлой неделе, но тем не менее управился и кирпичный дом священнический поставить, да и все обширное храмовое строение, совсем не отвечавшее обнищавшему и полувыморочному селу, содержать в относительно терпимом порядке.
Церковь была аж о трех престолах; при этом, как обычно водится вне города, на зиму большущий главный объем затворялся плотно пригнанной дверью, подбитой ватой, а служба правилась в невеликой отапливаемой печью трапезной. Срединное помещение отпиралось лишь к Пасхе и вновь опечатывалось после Покрова. Из-за этого, кстати, довольно часто церкви в народе называют не по главному престолу, каковой должен по правилам быть посвящен Господскому празднику, на чем особенно настаивал в прошлом веке приводивший в порядок приходскую жизнь московский митрополит Филарет Дроздов, а по круглый год действовавшему приделу почитаемого святого или иконы, обычно чудотворца Николая либо образа Божией Матери.